29. «Севастопольские рассказы» Л. Толстого: новое осмысление войны и человека на войне; Н.Г. Чернышевский о «диалектике души» в рассказах.

Изображение войны как тяжкого будничного труда, изображение русского солдата как скромного труженика, истинного героя, который и не подозревает, что он герой,- все это поразило современников Толстого как открытие. Некрасов писал, что глубокая и трезвая правда Севастопольских рассказов-это именно то, что нужно теперь русскому обществу.

Толстой показывает Севастополь и его мужественных защитников не в парадном, не в традиционном литературном их одеянии, но в их истинном виде — “в крови, в страданиях, в смерти”. Он сорвал с войны её романтические покровы и показал её реалистически, правдиво, без прикрас.

Нельзя сказать, что до Толстого никто так не показывал войну. При всём новаторстве Толстого, он в изображении войны имел предшественника,Михаила Юрьевича Лермонтова.

Новаторство военных рассказов Толстого заключается в том, что, рисуя войну правдиво, без прикрас, писатель в центре своих батальных сцен поставил живого человека, раскрыл его внутренний мир, мотивировал действия и поступки его сокровенными, глубоко затаенными мыслями и чувствами. При этом в центре военных повествований Толстого стоит всегда человек из народа, своим ратным трудом, своим неприметным подвигом решающий судьбы отечества, а все другие персонажи освещаются с позиции той великой цели, которой вдохновлён народ.

В рассказах Толстого впервые в русской и мировой литературе традиционная батальная живопись была “очеловечена”, то есть углублена и обогащена правдивыми описаниями тончайших чувств и переживаний человека — участника баталии, дана сквозь призму его сознания. Война со всеми её ужасами и величием была показана “изнутри”, путем раскрытия внутреннего отношения к ней рядовых её участников, а сами участники охарактеризованы в зависимости от их места во всенародной борьбе — вот в чём состоял тот шаг вперёд, который Толстой в своих военных рассказах сделал по сравнению с его предшественниками.

В толстовских описаниях человеческого поведения на войне прежде всего поражает исключительно меткая и острая наблюдательность. В севастопольских рассказах рассыпаны десятки метких психологических наблюдений над общими свойствами солдат в бою. Но Толстой не ограничивается этими наблюдениями. Он стремится проникнуть во внутренний мир каждого своего персонажа, уловить его индивидуальные, лишь ему свойственные переживания в боевой обстановке. А через эту индивидуализацию мы постигаем и общие черты поведения и переживаний человека на войне.

Исключительно разнообразны приемы психологизации, применяемые Толстым. Раскрывая “диалектику души” своих героев, он показывает, как отмечал Чернышевский, не только конечные результаты душевных движений, но и сам процесс внутренней жизни.

На первом плане в богатейшем арсенале приёмов психологической характеристики героев стоит у Толстого точное воспроизведение внутренней речи. Автор как бы “слышит” потаённые разговоры, которые люди ведут с самими собой, как бы “видит” весь процесс движения мысли и точно его воспроизводит в рассказе. И именно потому, что писатель глубоко проникает в души своих героев, их “неслышные” разговоры становятся самой правдивой и убедительной их характеристикой.

Порою, сталкивая двух персонажей, автор одновременно “слышит” мысли их обоих и передает их нам. Получается своеобразный внутренний дуэт,параллельный процесс двух взаимосвязанных мышлений.

Но особенной художественной силы достигает Толстой в изображении предсмертных размышлений своих героев. Перед лицом смертельной опасности ощущения человека особенно остры. С молниеносной быстротой проносятся перед его умственным взором образы и воспоминания, зарождаются и исчезают ощущения, возникают и сменяются вереницы мыслей. Надо обладать гениальным даром психолога, высшей способностью проникать во внутренний мир людей, чтобы правдиво изобразить эти неповторимые, сокровенные минуты.

Раскрывая перед нами внутренний мир героев, Толстой не ограничивается ролью объективного наблюдателя этого мира. Он активно вмешивается в самонаблюдения героев, в их размышления, напоминает нам то, что они забыли, исправляет все отступления от правды, которые они допускают в своих мыслях и поступках. Такое авторское вмешательство помогает более углубленному восприятию внутренних переживаний персонажей, выявляет их подлинный характер. Чаще всего прием авторского вмешательства служит Толстому для прямого разоблачения персонажа, для”срывания масок”.

Чертами новаторства отмечена и композиция рассказов Толстого. Её характеризует, с одной стороны, строгий отбор жизненного материала, ограничение повествования в пределах определенного времени и пространства, а с другой — тяготение к широкому, многоплановому изображению действительности, к постановке актуальных социальных проблем. Первый севастопольский рассказ, например, охватывает события, которые укладываются между утренней зарей и вечерним закатом, то есть события одного дня. А какое огромное жизненное содержание вместил в себя этот рассказ!

Своеобразны, новы и принципы построения образа, применяемые автором в севастопольских рассказах. Наряду с тонкостью и правдивостью психологических характеристик писатель всегда стремится к правдивому изображению поступков своих героев, а также к конкретно-наглядному изображению той среды, в которой они действуют. Герои Толстого, даже второстепенные, имеют своё индивидуальное лицо, четкую социальную характеристику, своеобразную манеру говорить и действовать. При всей кажущейся схожести персонажей каждый из них — индивидуальность, живая, неповторимая личность.

Хроника боевых действий превращается у Толстого в художественное исследование войны, ее разных сторон и аспектов и прежде всего в глубочайший психологический анализ чувств и мыслей человека на войне, его поведения в условиях смертельной опасности.

Толстой показал, как никто до него, разные формы отрицательного влияния войны, калечащей не только тела, но и души.

Он вдруг почувствовал себя совершенно, окончательно одним. Это сознание одиночества в опасности — перед смертью, как ему казалось, — ужасно тяжелым, холодным камнем легло ему на сердце. Он остановился посереди площади, оглянулся: не видит ли его кто-нибудь, схватился за голову и с ужасом проговорил и подумал: “ Господи! Неужели я трус, подлый, гадкий, ничтожный трус? Неужели за отечество, за царя, за которого с наслаждением мечтал умереть так недавно, я не могу умереть честно? Нет! Я несчастное, жалкое создание!” (с. 89).