Ирисы

И начался дождь.
Зонты моментально накрыли улицу, словно шляпки гигантских цветных грибов. Я в который раз поразилась людям, читающим прогноз погоды перед выходом из дома. От козырька магазина «Цветы 24» меня отделяла пара прыжков.
Раз, два, три, и я уже приземляю подошвы на сухом пятачке асфальта.
Ливень хлещет по маленькой крыше и стекает с неё, образуя комнату с водяными стенами. И тут в комнату заходишь ты — худой высокий парень с нелепым шрамом в форме молнии на щеке.
Я так вцепляюсь в него взглядом, что ты говоришь:
— Как у Гарри Поттера, да. Только Тот-Кого-Нельзя-Называть немного промазал.
Ты улыбаешься и пожимаешь плечами.
— Ещё тебе нельзя никого насиловать, потому что тебя сразу поймают. Отличительная особенность — шрам на лице.
— Это очень жаль, потому что я как раз собирался тебя здесь сейчас изнасиловать. Видишь пузыри на лужах? Этот дождь, похоже, будет идти целую вечность. Думаю, мне хватит времени. Может быть, даже несколько раз.
Ты отворачиваешься к дождю абсолютно спокойным лицом.
Это так возмутительно, что я даже не нахожу, что сказать, а когда нахожу, это уже некстати.
Мы молча смотрим, как мелькают цветные зонты в этом дожде, и глотаем крутящиеся на языке слова, потому что они недостаточно хороши.
А потом — неожиданно — ты берёшь меня за руку.
— У тебя мокрая ладошка, — говорю я.
— Наверно потому, что я успел нехило промокнуть, пока бежал до этого козырька.
— Да я капитан очевидность конечно, прости. Просто не нашлась, что ещё сказать.
— Можешь сказать, что ты очень рада, что я всё-таки добежал.
Ты сжимаешь мою ладонь. Дверь магазина открывается, и толстая цветочница в розовом переднике вываливается в наш диалог.
— Ну что за лето! Гляньте! Который день уже хлещет дождь?
— По-моему, четвертый. Во вторник, правда, днём была переменная облачность. Дождь начался только совсем под вечер. Я как раз на велосипеде с работы ехал.
— Не знаю, какой четвертый, по-моему уже сто двадцать четвертый! Я уж и солнце-то забыла как выглядит. Хоспади! Гляньте, всё лето в куртке, и вообще!
— А вы закройте свой магазин да улетайте куда-нибудь в Геленджик.
— Геленджик, гляньте. Да щас! А кто цветы продавать-то будет? И на какие шиши Геленджик?
Мы пожимаем плечами, и вопрос виснет в свежем и влажном воздухе. Цветочница дымит, оставляя на фильтре розовые следы. У меня звонит телефон в кармане, щекоча вибрациями бедро, я хочу отобрать у тебя руку, но ты только крепче её сжимаешь.
— Не бери, — почти шепчешь. — Пожалуйста, не бери сейчас. Давай послушаем этот дождь.
И мы слушаем дождь, нюхаем дым ментоловых сигарет цветочницы.
— Слушайте, а можно мы у вас цветов купим? Всё равно делать нечего.
— Угу.
Пара крупных затяжек, и сигарета с розовыми следами исчезает в ливне.
— Похоже, мы её потеряли, — говорю я.
— Растворилась, ещё не долетев до земли.
— Ну что, молодежь, идёте?
Грузный зад цветочницы скрывается в проходе и придерживает нам дверь. Ты пропускаешь меня вперёд, не отпуская руку. Твоя ладонь уже высохла, мне в ней больше не зябко.
Мы живём в мире понятий. Живём в мире названий. Нам нужно всё определить, наименовать, иначе мы просто сойдем с ума. Вещи обступят нас плотным кольцом и в конце-концов сотрут в порошок.
— Есть розы по сто, — говорит цветочница.
— Ага.
— Есть розы по сто пятьдесят, большие. Красные и желтые. Жёлтых вам конечно не надо… К разлуке. Хризантемы. Герберы. Амариллисы вот хорошенькие. Антуриумы девушке отлично будут к лицу. Вот, пожалуйста, глориоза, очень оригинально, нежненько так, гляньте.
Мы меряем маленькими шажками комнату холодных и теплых цветов. Одни названия можно играть на скрипке, другие созданы для гитары. В воздухе пахнет чистотой мира флоры, где никто никого не ест, а ещё духами моей младшей сестры в розовой упаковке.
— Я обожаю запах цветочных, — говорю я.
— Я тоже. Только я цветы на клумбах все-таки больше люблю, знаешь. Цветы должны держаться за землю, в отличие от людей.
Я улыбаюсь от уха до уха и шевелю пальцами, спрятавшимися в твоей руке.
— Вот пожалуйста с запахом превосходным гиацинтики. Гляньте, какие пышные .
— А есть у вас ландыши?
— Ну какие ландыши, молодой человек. Июль на дворе. Где я вам ландыши-то сейчас-то достану. Вот, гляньте букетики. Можем и что-нибудь оригинальненькое для вас собрать. Что-нибудь высший класс.
Ты поворачиваешься и оглядываешь весь салон.
— Эти ирисы, кажется, на тебя смотрят. И подходят под цвет глаз.
— У меня вроде зелёные.
— Говорю же, подходят. Синий, зелёный. Трава и небо.
Ты разворачиваешь к себе моё лицо, берёшь его в руки, очень серьёзно смотришь в глаза, проводишь пальцем по нижней губе. Шершавый.
— Ну что, молодёжь, ирисы-то брать будете? Или букетик собрать?
— Да, дайте нам, пожалуйста, ирисов.
— Сколько вам? Пятёрочку?
— Да вот прямо все, что тут у вас есть.
Цветочница вынимает охапку цветов, со стеблей мелкими каплями стекает вода. Она промокает её передником, пока несёт их до прилавка.
Когда мы выходим из магазина, дождь уже кончился. В одной руке у меня охапка цветов с синими языками, тронутыми солнечными ожогами. В другой руке у меня — рождение новой вселенной, парень со шрамом молнии на щеке, сосульки мокрых волос, залезающих ему на глаза (злится, но не поправляет), шершавые пальцы, бархатный голос и мысли в глубокой скважине. Улица после дождя пахнет оранжереей. Мы шлепаем по лужам и болтаем обо всем на свете. И даже чуть больше, чем обо всём. Чуть ближе. У меня промокают кроссовки — они тряпочные, потому что они для бега, но я в них хожу по улицам, потому же, почему не ношу зонт. Мы подходим к метро.
— Мне пора, прекрасная незнакомка. Это был самый необыкновенный дождь в моей жизни.
Ты затыкаешь мои слова поцелуем и убегаешь вниз.
Я смотрю на эту удаляющуюся худую спину, меня задевает какой-то мужик. Из рук высыпаются ирисы.
Я пожимаю плечами, не поднимаю их и ухожу прочь.
