Танец — это внутри

Вчера я столкнулась с инвалидом, собирающим милостыню между машинами на светофоре. Он вёз себя сам в этом убогом инвалидном кресле, вращая колёса руками. Я ощутила укол какого-то непонятного для себя недовольства, и долго пыталась понять, что же меня так задело, ведь у русских иммунитет на такие вещи. А потом поняла: картинка в голове пошатнулась.

В Берлине меня поражало количество инвалидов, то, как они существуют в этой реальности — это совсем не похоже на привычную российскую модель. Инвалиды, с которыми ты чаще всего сталкиваешься в России, — это маргиналы в метро, на которых никто давно уже не обращает внимания, потому что понятно, что это просто мощный теневой бизнес. У нас на улицах, в музеях, магазинах, парках очень мало людей с ограниченными возможностями, которые просто живут. Эта страна плохо для них приспособлена, так же как она плохо приспособлена для велосипедистов, геев, стариков и счастливых людей. К европейским инвалидам, живым, смеющимся, ничем не отличающимся от нас, кроме способа передвижения, у меня только начинает формироваться привычка.

В последний вечер в Берлине я каталась на велосипеде по Karl-Marx-Allee. Там такая классная широкая и длинная велосипедная дорожка, я успеваю прослушать целый плейлист Ifwe, если еду не торопясь. В тот вечер я ехала очень медленно, потому что наслаждалась своей поездкой и мечтала, а передо мной так же медленно, глазея по сторонам, ехал инвалид в этом нормальном европейском кресле с самоуправлением.

Это всегда какое-то странное чувство легкого стыда за свои сильные ноги, которыми я так крепко стою на этой земле. Когда я танцую, я чувствую поток животной энергии, который идёт от земли в меня через подошвы, и который через подошвы же я отдаю обратно. Это обмен со вселенной, exchange. Когда я быстро иду по дороге, я чувствую, как меня отпружинивает земля, когда я поднимаюсь через 2 ступеньки по лестнице, я ощущаю, как работают мои мышцы. Из-за того, что ноги для меня — словно волосы для Самсона, я остро чувствую, как больно терять эту способность. И, хотя меня эмоционально задевают подобные встречи на велосипедных дорожках, я понимаю, что это — нормальная модель в мире, где медицина ещё не умеет заменять больные органы здоровыми. А вот эти наши российские неавтономные коляски, отсутствие пандусов и других условий; эта реальность, где человеку по-прежнему нужен другой человек, чтобы просто выйти на улицу — это, я считаю, унижение человеческого достоинства, не говоря уже о каких-то там правах и дискриминациях.

На следующий день после моей велосипедной прогулки я шла к стойке регистрации рейса в аэропорту Шёнефельд и встретила очень угарного чувака на коляске, к которой был привязан его чемодан, и он весело ехал к стойке по змейке, ловко объезжая эти углы с натянутыми лентами, улыбался себе и всем вокруг. И мне это уже не показалось ни странным, ни неуместным, ни жалким — я просто отметила про себя его забавную находчивость.

Теперь, когда моя эмоциональная привязка к этому вопросу ослабла и уровень нормы встал на свои места, я расскажу про два мощных впечатления из моей жизни, связанных с инвалидами.

Первое воспоминание — относительно недавнее.

Декабрь 2016, около 10 утра, клуб Watergate, Берлин, мы идём с Джо в сторону выхода, усталые, он держит меня за руку, наша вечеринка закончилась. На танцполе осталось совсем немного людей, и я вижу чувака в коляске (я часто встречала его в ту зиму в клубах), он всегда ездил везде один и производил на меня довольно удручающее впечатление. Я вижу его на танцполе, с ним танцует какая-то обдолбанная девочка, и он обнимает её бедра руками, так крепко, жадно сжимает и прижимается к ней лицом, что это выглядит просто страшно, отчаянно страшно. И я встречаюсь с ним на мгновение глазами, и столько всего написано в этом взгляде… Как будто он вообще первый раз в жизни сжимает живую женщину своими руками. И всё это на фоне этой кайфовой музыки, глиттера, солнечного утра, ждущего меня на улице, ладони в моей ладони, меня как будто по голове ударило кирпичом далекого от меня страдания, это врезалось в память и надолго загрузило этической стороной вопроса.

Второе воспоминание — прошлая жизнь, год наверно 2013, Питер, концерт Yoav. Это волшебный певец из Израиля, гражданин мира, голос сердца. Если не слышали его никогда, зацените. И вот он пел одну из моих любимых песен, “We all are dancing anyway”.

Я стою на танцполе, смотрю на сцену, раскачиваюсь, Игорь обнимает меня сзади, и эта жизнь сходится на мне, вся жизнь, любовь, свет, музыка, печаль, боль, красота бытия, всё сходится в моей точке. А потом я поднимаю глаза и вижу в вип-зоне парня в коляске, которые слушает эту песню, и я вижу его глаза вот на этих вот строчках, глаза человека, который действительно танцует только внутри.

И я понимаю, что эта песня — она на самом деле не про меня, и даже не про него, она — про эту жестокую красоту жизни, этот стремительный беспощадный поток, и про дух человека, который поднимает тебя над полом, над телом, над обстоятельствами, над невозможностью танцевать.

Show your support

Clapping shows how much you appreciated Катя Эфе’s story.