Танец — это внутри

Вчера я столкнулась с инвалидом, собирающим милостыню между машинами на светофоре. Он вёз себя сам в этом убогом инвалидном кресле, вращая колёса руками. Я ощутила укол какого-то непонятного для себя недовольства, и долго пыталась понять, что же меня так задело, ведь у русских иммунитет на такие вещи. А потом поняла: картинка в голове пошатнулась.

В Берлине меня поражало количество инвалидов, то, как они существуют в этой реальности — это совсем не похоже на привычную российскую модель. Инвалиды, с которыми ты чаще всего сталкиваешься в России, — это маргиналы в метро, на которых никто давно уже не обращает внимания, потому что понятно, что это просто мощный теневой бизнес. У нас на улицах, в музеях, магазинах, парках очень мало людей с ограниченными возможностями, которые просто живут. Эта страна плохо для них приспособлена, так же как она плохо приспособлена для велосипедистов, геев, стариков и счастливых людей. К европейским инвалидам, живым, смеющимся, ничем не отличающимся от нас, кроме способа передвижения, у меня только начинает формироваться привычка.

В последний вечер в Берлине я каталась на велосипеде по Karl-Marx-Allee. Там такая классная широкая и длинная велосипедная дорожка, я успеваю прослушать целый плейлист Ifwe, если еду не торопясь. В тот вечер я ехала очень медленно, потому что наслаждалась своей поездкой и мечтала, а передо мной так же медленно, глазея по сторонам, ехал инвалид в этом нормальном европейском кресле с самоуправлением.

Это всегда какое-то странное чувство легкого стыда за свои сильные ноги, которыми я так крепко стою на этой земле. Когда я танцую, я чувствую поток животной энергии, который идёт от земли в меня через подошвы, и который через подошвы же я отдаю обратно. Это обмен со вселенной, exchange. Когда я быстро иду по дороге, я чувствую, как меня отпружинивает земля, когда я поднимаюсь через 2 ступеньки по лестнице, я ощущаю, как работают мои мышцы. Из-за того, что ноги для меня — словно волосы для Самсона, я остро чувствую, как больно терять эту способность. И, хотя меня эмоционально задевают подобные встречи на велосипедных дорожках, я понимаю, что это — нормальная модель в мире, где медицина ещё не умеет заменять больные органы здоровыми. А вот эти наши российские неавтономные коляски, отсутствие пандусов и других условий; эта реальность, где человеку по-прежнему нужен другой человек, чтобы просто выйти на улицу — это, я считаю, унижение человеческого достоинства, не говоря уже о каких-то там правах и дискриминациях.

На следующий день после моей велосипедной прогулки я шла к стойке регистрации рейса в аэропорту Шёнефельд и встретила очень угарного чувака на коляске, к которой был привязан его чемодан, и он весело ехал к стойке по змейке, ловко объезжая эти углы с натянутыми лентами, улыбался себе и всем вокруг. И мне это уже не показалось ни странным, ни неуместным, ни жалким — я просто отметила про себя его забавную находчивость.

Теперь, когда моя эмоциональная привязка к этому вопросу ослабла и уровень нормы встал на свои места, я расскажу про два мощных впечатления из моей жизни, связанных с инвалидами.

Первое воспоминание — относительно недавнее.

Декабрь 2016, около 10 утра, клуб Watergate, Берлин, мы идём с Джо в сторону выхода, усталые, он держит меня за руку, наша вечеринка закончилась. На танцполе осталось совсем немного людей, и я вижу чувака в коляске (я часто встречала его в ту зиму в клубах), он всегда ездил везде один и производил на меня довольно удручающее впечатление. Я вижу его на танцполе, с ним танцует какая-то обдолбанная девочка, и он обнимает её бедра руками, так крепко, жадно сжимает и прижимается к ней лицом, что это выглядит просто страшно, отчаянно страшно. И я встречаюсь с ним на мгновение глазами, и столько всего написано в этом взгляде… Как будто он вообще первый раз в жизни сжимает живую женщину своими руками. И всё это на фоне этой кайфовой музыки, глиттера, солнечного утра, ждущего меня на улице, ладони в моей ладони, меня как будто по голове ударило кирпичом далекого от меня страдания, это врезалось в память и надолго загрузило этической стороной вопроса.

Второе воспоминание — прошлая жизнь, год наверно 2013, Питер, концерт Yoav. Это волшебный певец из Израиля, гражданин мира, голос сердца. Если не слышали его никогда, зацените. И вот он пел одну из моих любимых песен, “We all are dancing anyway”.

Я стою на танцполе, смотрю на сцену, раскачиваюсь, Игорь обнимает меня сзади, и эта жизнь сходится на мне, вся жизнь, любовь, свет, музыка, печаль, боль, красота бытия, всё сходится в моей точке. А потом я поднимаю глаза и вижу в вип-зоне парня в коляске, которые слушает эту песню, и я вижу его глаза вот на этих вот строчках, глаза человека, который действительно танцует только внутри.

И я понимаю, что эта песня — она на самом деле не про меня, и даже не про него, она — про эту жестокую красоту жизни, этот стремительный беспощадный поток, и про дух человека, который поднимает тебя над полом, над телом, над обстоятельствами, над невозможностью танцевать.

One clap, two clap, three clap, forty?

By clapping more or less, you can signal to us which stories really stand out.