Время мальчиков

В жизни каждого мальчика наступает момент, когда ему ну просто необходимо иметь наручные часы — один из первых механизмов поры взросления. Давно пройден курс обучения по будильнику и по настенным, четко обозначены в голове и по внутренним ощущениям четверть, половина, без пяти и без пятнадцати, и все возможные вариации круглых, как циферблат, суток. Пришла пора уже самому управлять своим, становящимся все более структурированным, временем, с его повторяющимися изо дня в день подъемами, зарядками, завтраками, уроками, кружками и вечерними прогулками.

С иронией и скептически изучена картинка в учебнике, на которой мальчик или девочка в трусиках и майке в 07.00 откидывают теплое сонное одеяло, умываются, глядя на свое свежее лицо в зеркале ванной, где пахнет фиалковым детским мылом и мятной зубной пастой, делают зарядку у открытого в большой город окна; в 07.30 по всей стране у них — здоровый питательный завтрак, с доброй мамой, уютной бабушкой и ласковым котом, вежливым младшим братом и интеллигентным папой в роговых очках с правильной газетой в руках.

И вся эта мебель, и вневременной уют нарисованной черно-белой квартиры, в которой все расположено так, чтобы удобнее было о нем рассказывать, строя предложения на иностранном языке. И наверняка эти девочка или мальчик, привычно поцелованные на прощание в прихожей, пойдут в школу, которая мне и не снилась, и которую я видел разве что в детских фильмах, снятых на материке. И даже не пойдут, а поедут на троллейбусе, а может быть — даже на трамвае или метро, на его зеркально блестящих колесах, пахнущих маслом и электричеством, и учебником физики за десятый класс. А их папа, наверное, работает в каком-нибудь важном институте, а вечером, как часы, возвращается домой, захватив для мамы цветы и в кондитерской что-то к семейному чаю. А может, его даже подвозит до подъезда неприметная черная «Волга». Не то, что наших, которых мы не видели месяцами. И распорядок нашего дня — как ни старайся (а мы старались, честно, кто неделю, а кого хватало и на дольше), не помещался, не разбивался на четкие четверти и половины идеальных книжных часов по версии издательства «Просвещение».

Однажды понял и я — без часов мне не жить. Часы — это взрослое, часы — это право распоряжаться отведенным тебе временем, часы — это небрежное движение, быстрый взгляд и точный до минут ответ. Часы — это атрибут жизни, преисполненной важности и значения. А осознал я все это на сопке, где мы с пацанами из нашего дома плавили в ложках грузила из свинцовых пластин старого разбитого аккумулятора. Вот тогда я и приметил, как Сережа из Бельц выложил на траву рядом с костром простенькие наручные часы без ремешка. Выложил и забыл, увлекшись процессом плавки, подкидывая в костер белую, сгоравшую ярким пламенем с черным дымом тонкую бересту.

А часы были живые, я заметил. Мелко перебирала ножками секундная стрелка, нехотя брела за ней от цифры к цифре минутная. И как-то сама собой моя рука в момент, когда Сережа не видел, потянулась к часам и быстро спрятала их в нагретый жаром костра карман штанов. Я еще надеялся, что у руки есть время передумать, снова выложить часы на траву или по пути домой сказать — «Держи, растеряша!» и услышать в ответ благодарность. Но Сережа о часах не вспомнил. Ночью они отсчитывали беспокойное, горячее, стыдное время в темноте под моей подушкой, а на следующий день, когда я с мамой ходил в магазин, замедлили шаг, отстав от нее, и упали в канаву.

– Ой, мама! Смотри! Я часы нашел!

Но, видимо, радости моей и удивлению не хватило искренности. И мама это заметила. Но ничего не сказала. У нее уже был опыт: в первый раз я украл экскаватор. Это случилось еще во время моего первого детства — макарового. Мне тогда очень нравились экскаваторы — эти остроугольные жестянки с кабиной, стрелой и ковшом, системой блоков, ниток и ручек, которые нужно было крутить, чтоб заставить машину работать — убогое произведение мирной фантазии какого-нибудь игрушечных дел мастера, основной специальностью которого было конструирование танков или подводных лодок, и не игрушечных, а настоящих.

Присмотрел я этот экскаватор в одной из песочниц, наблюдал, давился завистью, просил у толстенького хозяина поиграть, а он не давал. Вот тогда я и проследил, где он живет, и узнал, что грязный экскаватор на время обеда хозяина остается в коридоре, перед дверью квартиры. Вот оттуда я его и увел. Наигрался вволю в одной из песочниц на другом конце городка. Потом надоел мне этот механизм, но бросать его было жалко, и я притащил его домой. Мама, конечно же, спросила, где взял, я начал врать, что мне его дал поиграть один мой друг, но тогда я еще не умел врать, поэтому мама, в конце концов, выяснила правду, взяла меня за руку, в другую — экскаватор и повела меня показать, где я взял эту железяку. Мы оставили ее в коридоре, перед дверью, дома меня ждала небольшая профилактика, и с тех пор я с осторожностью относился к этим советским игрушкам, сделанным, наверняка, из отходов военно-промышленного комплекса.

Через несколько дней отец, придя со службы, вручил мне прозрачный пластмассовый футляр с веселыми беленькими часами, на циферблате которых красный мотогонщик перепрыгивал через какое-то препятствие. Уютное тиканье этих законных часов согрело мне душу, и диссонансом ему, как упрек, звучало сухое цоканье мной украденных.

Поэтому я, поднявшись на третий этаж, под двери Сережиной квартиры, осторожно положил их на половичок и, позвонив, с грохотом перепрыгивая ступени, побежал вниз. Мы так часто делали вечерами — держали жильцов в постоянной боевой готовности. На нас не обижались. Бывало, матерились вдогонку, но сами же понимали, что вместо нас в дверь мог позвонить запыхавшийся матрос-посыльный с опостылевшего корабля. А тогда — прощай ужин и телевизор, теплая жена и любимые сын или дочь. Родина зовет. Время для взрослых имеет другой смысл.