Дневник. Самарканд. Культура

Однажды, приурочив это к какому-то событию, нам в школе рассказали про девочку Анну Франк и ее дневник. Что-то мрачное и душное получилось тогда на уроке у нашей учительницы. Из всего рассказа, прерываемого многозначительными паузами и вздохами, мне запомнились только какой-то голландский чердак и культурные соседи, которых нельзя беспокоить шумом. Еще там была, помнится, какая-то странная «зеленая полиция».

А тут еще отец уехал в отпуск, в Самарканд, я заскучал, и решил этим грустным, по привитой на том уроке традиции, событием начать и свой дневник. Бледно-зеленая тетрадка в 18 листов, обернутая новой плотной обложкой. На ней крупными буквами от руки было выведено: «Дневник. Саша Степанов. 1984 год».

Если перевести на современный язык то, что я написал в тот день, да еще прибавить ко всему, как это обычно делается, немного неправды, у меня получилось бы следующее:

Самарканд

«Особенно остро разлуку с отцом я почувствовал тогда, когда он собрался ехать в отпуск в Самарканд. Один. Без меня. Без мамы. Я не ощущал такой тоски по отцу даже тогда, когда он уходил в автономку. А ведь она длилась дольше, чем какой-то там отпуск в братскую солнечную республику на материке, и закончиться могла совсем не так счастливо.

Может, потому, что автономки — это была его служба, его работа, к которой я не мог иметь никакого отношения и как-то на нее повлиять. А вот отпуск — совсем другое дело. Тут на время отца у меня уже были какие-то права. Но так получилось, что отпуск выпал на учебный год. А, может, отцу просто захотелось куда-нибудь уехать одному, без нас, по-мужски провести время без сына и жены, встретиться со старым товарищем, посмотреть, чем живет мир вне тесного прочного корпуса лодки и вне знакомого до малейшего кривобокого сарая на сопке поселка на полуострове.

Отец в день отъезда, видя мою тоску, даже проводил меня до школы. Мы о чем-то разговаривали, поднимаясь на сопку, а я знал, что и этот глупый школьный день, и следующие за ним я буду скучать, скучать по-настоящему. И, наверное, даже буду просто завидовать ему, взрослому, поехавшему в какой-то загадочный Самарканд, находящийся, как я узнал только потом, в советской республике Узбекистан.

Там жил с семьей его сослуживец по Макарово. Была у него жена и две дочки-двойняшки, позировавшие на цветной фотографии, привезенной отцом. Привез он еще что-то национальное, чего я не запомнил, и что у нас не сохранилось. Кроме одного — путеводителя «Самарканд», выпущенного издательством ЦК Компартии Узбекистана в 1984 году. Если бы не он, все время мозоливший мне глаза своими лазурными куполами с мозаикой, замешанной на яичных белках, я, наверное, и не вспомнил бы об этой поездке.

Из этого каталога восточных чудес, разбавленных достижениями советской эпохи, я с гордостью за страну узнал, что «Указом Президиума Верховного Совета СССР от 5 февраля 1971 г. за большие успехи, достигнутые трудящимися Самарканда в хозяйственном и культурном строительстве, в выполнении заданий пятилетнего плана по развитию промышленного производства, город Самарканд награжден орденом Ленина».

О мира блеск, лазурный Самарканд! — еще написал в путеводителе один придворный поэт. Но сомневаюсь, что отца моего интересовал весь этот поэтическо-архитектурный пафос. Вряд ли они с дядей Сашей побывали хоть в половине этих мест, «овеянных славой и драмой далеких веков».

Нет, в городе, «обретшем свое счастье под знаменем Великого Октября, под сенью свободы, братства и дружбы народов», они, после дежурной экскурсии, для проформы проведенной старожилом для залетного отпускника, наверняка зашились куда-нибудь пить. И вместо пахнущих солнцем и теплым камнем слов Востока из путеводителя — Афрасиаб, Шахи-Зинда, Биби Ханым, Гури-Эмир, Регистан или Ишратхана — в их разговорах типа «А помнишь?» звучал привычный армейско-флотский матерок, звания и имена, какой-то майор Д., сержант Г. и рядовой Джуракулов…

И вряд ли они, разогретые привезенным отцом шилом, закусывая красной рыбой и икоркой, догадывались о том, что в то время, как звучали их хмельные армейские байки, древний город переживал свой Золотой век, и что «все самое прекрасное, самое радостное и счастливое в жизни трудящихся Советского Востока, в том числе и Самарканда неразрывно связано с героической деятельностью Коммунистической партии, с великим именем вождя революции В. И. Ленина».

Вернувшись из школы, я переодевался, обедал, а потом спешил сделать уроки. Дневник, как сладкое, я оставлял на потом. Садился, задумчиво смотрел в окно, упиравшееся в склон мокшей под осенним дождем сопки, и как можно более красивым почерком, стараясь не делать ошибок, как на диктанте, перечислял все, что происходило в течение дня. Встал, пошел, пришел, сказал, сделал… Такой себе конспект прожитых мною дней, каждый из которых оказался таким похожим на другой, что если бы не даты в начале записей, то различить их было бы невозможно.

Дни сменялись днями, записи мои становились все короче, начиналась зима, на страницах все чаще стали появляться проплешины пустых дней, и месяца через два дневник тихо увял. Иногда я еще мусолил ручку, силился выдавить из прожитого дня нечто, достойное увековечения, но дневник молча смотрел на меня, и от его белых в клеточку страниц веяло послеобеденным сном и вечерней скукой.

Как-то, когда мы уже переехали в Украину, я тайком курил на чердаке, и на глаза мне попался картонный ящик, доверху набитый привезенным с Камчатки добром — моими тетрадями, какими-то учебниками, школьными дневниками, по которым можно было с точностью восстановить красные и черные дни моего ученического календаря. И среди всего этого я откопал тетрадку с дневником. Буквы остались такими, какими я их писал, слова тоже остались прежними. За двадцать минут я прочитал ту свою жизнь — так, словно взрослый взгромоздился на детский велосипед и, расставив ноги и глупо смеясь, скатился с горки.

Дневник мой ждала судьба всех рукописей — в одну из зим он пошел на растопку и сгорел вместе с тетрадью моего первого романа «Человек-птица» и его главой «Покушение на убийство» в сельской печи моего отца. Не суждено ему было обрести вторую жизнь здесь, в Украине, на этих страницах. Он так и остался в своем камчатском изгнании, в моей неблагодарной памяти.

Зато книги «про разведчиков и войну», уже обглоданные и обгаженные на чердаке мышами, лежавшие в таких же ящиках, где покоился все эти годы мой нехитрый дневник, заняли почетное место в библиотеке отца, сколотившего для них капитальную книжную полку из дуба.

Она висит над столом, за которым мы обедаем, и тяжелый угол ее нависает как раз над головой отца, склоняющегося над тарелкой с борщом. Я, нет-нет, да и гляну на нее, на петли, которыми она крепится к стене, на гвозди, на голову отца. И думаю — не дай бог.

Хорошие книги всегда были случайными моими гостьями. Приходили ко мне неизвестно откуда и уходили неизвестно куда. Из этих ушедших по миру бродит уже целая библиотека. Стучит в чьи-то двери, просится переночевать, задерживается на несколько дней, дарит надежду или разочарование, и отправляется дальше, из дома в дом, из рук в руки.

Одной такой гостьей стала старенькая «Буржуазная массовая культура», оставленная в коридоре съехавшими в западном направлении соседями и однажды постучавшаяся в мой дом.

Больше всего в ней меня привлекали картинки и фотографии из той, такой бездуховной, но такой привлекательной жизни. Изощренная империалистическая пропаганда дело свое знала крепко и формулу ложного мира вывела почти идеально. Это я почувствовал еще тогда своим молодым неокрепшим умом.

Особенно манящим был этот, как там говорилось, «имидж секса», запечатленный буквами и, что было особенно интересно, красками, который они там, за океаном, распространяли среди населения всеми возможными средствами.

Реклама сигарет, музыкальные хэппенинги, впервые увиденные мной кадры из «Крестного отца», слово pop, Уорхол и Соса-Cola, все это кино с приключениями, фантастика и ужасы, и, конечно же, эти соблазнительные актриски — Мэрилин Монро и Рита Хейуорт — их грудки и ножки.

Именно тогда, из словаря в конце книги, я узнал слова «бестселлер», «битник», «дайджест», «допинг», «триллер», «паблисити», «саспенс» и «споносор», «хит» и далее по списку, каждое из которых казалось мне звонким ключиком к какой-то потаенной дверце, за которой был мир так не похожий на тот, в котором жил я.