Медитация конца

Я не доверяю дневникам. Меня смущает наличие дат. Все, что следует после — попытка заполнить время. Наличие прошлого, настоящего, будущего ощущается мной как фикция. Все, случившееся со мной, я отношу к вечности. Все даты всех дневников — в промежутке между началом и всеобщим концом. Ход любой мысли — эсхатологичен.

Но откуда у меня эта тяга к повествовательности? Желание непременно вспомнить и рассказать историю, с зачином, размеренно, выверенными периодами, с началом и концом, занимающую какую-то часть времени внутреннего и времени внешнего, уходящего на знакомство с этой историей?

В этом желании мне видится мой страх перед временем. Это — одно из заклинаний, которыми я пытаюсь его заворожить, создать иллюзию последовательного, однонаправленного его течения, такую уютную, домашнюю иллюзию утра и вечера, смены времен года, хода человеческой жизни. Но она же и вор времени, его пожирательница, вырывающая из него самые лакомые куски, — часы человеческого одиночества, человеческого внимания, мысли, сопереживания — душевной работы вне времени, которой им не измерить.

Пришло время пнуть себя в пах. Это — необходимость покончить с миром, в котором живу вот уже сорок два года. Пора открыть окна, пусть даже за ними — пустота. Я в плену не своего суетного многословия. Несколько строк, вырвавшихся из небытия. Я хочу сделать чудо обыденным. В этом — его действенность.

Я не буду верить истинам, внушенным с детства «хорошо» и «плохо», людям добрым и злым, греху и добродетели. Я буду знать, что нет человека хуже меня, и нет человека лучше. Мне часто случалось маршировать под взором чужой добродетели. Я часто был побиваем камнями чужой мудрости, так ни в кого не бросив своего.

Я знаю — по моим следам пойдут другие. Первой — тень моя при свете солнца, а в темноте — неведомо кто, шелестом за спиной, испуганным шорохом. Я остановлюсь — и все исчезнет. И, наученный опытом, я двинусь дальше, уже ничего не боясь. В моем движении не будет смысла, понятного идущим за мной. Но радость мне будет в том, что и за ними — бесконечная череда идущих, и каждый из них — первый, как я, и ставит ногу в след идущего впереди. Так мир наполняется теплым шумом и обретает дороги, не зная конца и начала, и несть им числа.

Я не отмечаю вех и не слежу ход истории. Мне важно слышать свой голос, и лишь иногда — слово. Сегодняшним правит память. Не заботясь о смысле, вычеркивает, сочетает слова — и все это ради себя, такого же лживого.

Единственное, что уравновешивает счастье родиться в этой стране, — несчастье в ней умирать. В этой стране вечных возможностей, богатой своим прошлым, чреватой будущим и не ведающей своего сейчас. Где каждый богат убитыми талантами и строит в голове чудо-города.

Он — невлюбившийся подросток с грузом темного опыта за спиной, распятый девственник, убиенный неоднократно, переживший отцов, матерей и младших братьев. Переживший и удивившийся — что в жизни своей он видел въяве, а что ему чудилось?

Что такое зов предков здесь? — Это зов недоживших, недолюбивших и недолюбленных, пущенных на перегной «великому времени» мертвецов, не успевших скопить своей памяти для потомков, которым она, оказалось, не так уж и нужна, и просто помеха.

Здесь каждый — потомок самому себе и себе же предок. Без роду-племени, самодостаточный, как давно прервавшийся род, память о котором даже не посчитали нужным украсить легенды, обычно такие навязчивые, что куда ни плюнь — легенда, куда ни глянь — предание.

Говорить и ничего не сказать — вот одно из сокровенных моих желаний. Быть правым и ничем не быть обязанным своей правоте, и никого не обязывать. Быть ничем во всем и примириться с этим — тихое счастье самоотверженного ничегонеделания, труды одних лишь намерений.

Show your support

Clapping shows how much you appreciated Oleksandr Stepanov’s story.