Паром

Это было что-то вроде самолета. По крайней мере, такое имело для меня тогда значение. Под названием «паром». И ходило оно — не плавало — по воде. Что мог раньше видеть мальчишка из подмосковного военного городка, кроме автобусов, грузовиков и легковушек на пыльных дорогах, соединявших одно тоскливое селение с другим, не менее тоскливым? И остановки, в жару пахнущие мочой, и засохшее человечье говно за ними. И обязательно — эти березки, без которых никуда.

Паром был мостом меж двумя мирами. В одном — привычно жили школа, друзья, дом, родители, велосипед и книги. Это было место, которое одновременно было началом и концом. В него приезжали не навсегда, из него уезжали вроде как навсегда. Другой — был миром начала начал, местом, откуда во все стороны света открыты были дороги по воде, земле и по воздуху. Здесь у причала стояли белые рейсовые теплоходы, а в Морвокзале на них продавали билеты. Их пассажиры были отделены от нас, пассажиров местной линии, приехавших на здешний рынок закупить картошку, капусту и лук, пространством и временем, что им предстояло пройти и прожить на пути до Командорских островов или до Владивостока. Неделя в открытом море, на борту, где в ресторане только «щи суточные» и «синяя птица», гордо именуемая курицей. Они вблизи увидят Трех братьев, которых я смогу видеть лишь иногда, издалека при хорошей погоде, или в капитанский бинокль на мостике, куда меня пустят по просьбе отца.

Здесь, в этом мире начала начал, в этой столице Камчатки, я смогу поесть мороженого, заглянуть сквозь тонированные стекла в салон японской машины, в которой руль справа, проехаться на большом автобусе, зайти в магазин «Океан», поглазеть там на огромную, покрытую лаком морскую черепаху с мертвыми глазами и на всех чудищ морских, разложенных на усыпанных льдом витринах. Это здесь были кинотеатры, рестораны, кафе и даже театр. Это сюда торжественный отец однажды повезет нас с нарядной мамой, чтобы по какому-то случаю пойти в ресторан, где на втором этаже мы будем пробовать на вкус достойную советскую жизнь с шампанским и блюдом со странным названием «цыпленок табака».

Паром, который звался то ли «Беляев», то ли «Несытов», то ли «Голубев», отправлялся в Петропавловск-Камчатский из деревни Тарья — старого рыбачьего поселка у подножия одноименной сопки. И новое начиналось уже у пирса. Матрос у КПП с будкой и красно-белым шлагбаумом строго проверял документы у пассажиров, отправляющихся на другой берег Авачинской бухты за пищей духовной и хлебом насущным. Потом причаливал паром и опускал на пирс гулкую аппарель. Выезжали на берег машины, сходили груженые сумками люди. У них тоже проверяли документы, в которых обязательным было наличие прописки или разрешения от компетентных органов на посещение базы советских атомоходов.

Потом начиналась посадка. Заезжали с берега машины, шлифовала метал аппарели передними колесами недавно появившаяся в поселке «восьмерка», скептически на все это смотрели мужчины, заходили на борт люди налегке. Занимали места в салоне, женщины готовились к сюрпризам морской болезни — доставали поближе платочки и дышали сквозь зубы прохладой мятных таблеток и леденцов. Дети то и дело выбегали на палубу и свешивались за борт, ожидая мига, когда поднимется аппарель и отдадут швартовы, а за присевшей кормой влажно дохнет в лицо, забурлит и побелеет холодная зеленая вода, и сначала еле заметно, а потом все быстрее и быстрее начнет куда-то в сторону плавно отдаляться берег с его выщербленным бетонным пирсом, строгим матросом и фигурками людей.

Начиналось наше небольшое настоящее плавание. Крепчал ветер, огромные белые чайки, подрезая одна другую, ловили на лету подброшенные в воздух галеты, кидало в лицо соленой морской пылью, и твоя походка после нескольких переходов от кормы до носа по гулкой железной палубе приобретала некоторые морские особенности. Тут и там у бортов можно было видеть страдальцев, чей вестибулярный аппарат не мог смириться даже с этим коротким десятимильным переходом.

А потом, если у отца было настроение, можно было упросить его сходить в рубку, поглазеть на вулканы и сопки в большой обшарпанный капитанский бинокль и даже подержаться за теплый штурвал, оглядываясь на светлый кильватерный след, теряющийся за кормой.

А потом отец мог угостить меня молочным коктейлем в баре, расположенном где-то в урчащей машинами глубине парома, и куда нужно было спускаться по трапу, устланному красной, глушившей звук шагов дорожкой. Там, в полумраке, играла музыка, медленно вращался зеркальный шар, а за барной стойкой, на переборке, висели плакаты с полуобнаженными соблазнительными красотками из каких-то японских календарей. И кто-то невидимый разговаривал за столиком, слышался женский смех, пахло табачным дымом и отцовским коньяком, я потягивал через соломинку свой молочно-мороженый коктейль и думал, что прав этот модный Boney M, и мой отец сегодня — точно cool. И что все — хорошо, у нашего путешествия есть цель и смысл, и что они останутся с нами и тогда, когда мы сойдем на другой берег.