Поход в Камчатку

Только сейчас, по прошествии лет, я нашел название, определил чувство, возникавшее во мне в детстве, таком быстром на дружбу, — неприязнь ко всяческим странностям моих друзей. Не было ни одного из них, кто бы в той или иной степени не вызывал во мне этого чувства, — своими ли воспитанными в семьях привычками, играми, талантами, мне недоступными, умениями, которых я был лишен, — той отличностью от меня, превращавшей мою тягу к необычному в злость. Злость на свою нормальность. Именно в ней и следует искать причины моих будущих безрассудных поступков, на которые не была способна бледная, легко выветривающаяся странность этих оригиналов. Странных моих друзей жизнь стала обычной, обычным был я, — и странной стала моя жизнь.

Тот мальчик ничем особенным не отличался. Не могу я сегодняшний выделить его из толпы других таких же мальчишек, проходящих перед взором моей повзрослевшей памяти. Он читал те же учебники, учил те же правила, сидел под теми же портретами, что и все они. Все тот же мистический заговор «Миру — мир!» преследовал его разными языками во всех солнечных городах его детства.

И единственным, может быть, что отличало его от многомиллионной армии советских учеников, было место, в которое посчастливилось попасть не многим из них, — его дивная, его странная, его неизбывная КАМЧАТКА. И три ее окаменевших брата у входа в бухту, ценой своей жизни защитивших ее от большой волны. «Три брата. Я коснулся каждого из них своими руками. Мы подплывали к ним на резиновой лодке», — так однажды сказал мой отец.
 
Впервые открывшаяся ему с высоты, четырехлетнему ангелу, измучившему диареей в долгой дороге свою мать, испуганную открывшимися ей просторами, которые неизвестно что ей готовили, эта печальная страна Камчатка подарила ему столько радости, как никакая другая после.

Его неизвестность не страшила. Уже тогда ему, четырехлетнему, расплющившему свой маленький нос о холодный иллюминатор, сбежавшему, вырывая ладонь из родительской руки, по трапу сначала самолета, а потом — катера, было ясно: он очутился в месте, в котором останется навсегда. Тогда впервые открылись глаза его души, да так с тех пор и остались до боли открытыми.

Тихий океан коснулся его своей могучей лапой через год, во Владивостоке, когда корабль отца с Камчатки вместе с экипажем отправился на ремонт в Приморский край, на судостроительный завод «Звезда» в городе Большой Камень. Многие моряки брали с собой семьи, для чего приходилось снимать квартиры в каких-нибудь не по-хорошему обжитых домах местных аборигенов, игравших в лото на водку, где хозяйками, как правило, были крупные женщины, а их мужья неприметно жили своим тихим алкоголическим счастьем в тени видных супруг. А их одичавшие дети во дворах матом посылали «на хуй» приезжих и даже родителей. «Кол тебе в жопу! Иди на хуй!» — такое услышал в ответ мой 27-летний отец, когда, возвращаясь в семью из экипажа, встретил во дворе милого пятилетнего карапуза и сказал ему что-то вроде: «Привет, пацан! Как дела?».

Именно в тех краях переселенцев, ссыльнокаторжных и ссыльнопоселенцев, охотников за длинным рублем и неисправимых романтиков, настоящая некрасивая жизнь квартир, табачного дыма, громких голосов, мата и алкоголя приоткрылась этому мальчику за расшатанными дверями одинаковых серых подъездов. Она пахла свежевыловленной рыбой на конвейере небольшого рыбсовхоза, трепыхалась и плоско плюхалась камбалой, кололась морским ежом, скользила меж пальцев окровавленными внутренностями под острым ловким ножом, пахла 76-м бензином «Москвичей» и «Жигулей» у побережья, толстым пеньковым канатом спускалась по сопке к океану, где отец, в кругу друзей, решил, что лучший способ научить его плавать, — предоставить волне. Там, в гулком подводном мире, куда мальчику пришлось заглянуть по милости отца, был осколок стекла, вылизанный волной, и, кажется, проплыла мимо тенью большая рыба.

С тех пор, прикасаясь к любой воде, этот мальчик касается сердца мира и всех человеческих ног всех времен, которые ею омыты. Она вездесуща, и погружая в нее свои руки, он трогает тяжелый и мокрый подол Америки, прикладывает ладонь к каменистому, пахнущему камнем и лавандой берегу Адриатики и песчаным пляжам Атлантики.

Однажды, гуляя по пляжу, он доверчиво подошел к кромке воды, — ступил на место, которое секунду назад огромным своим языком шумно лизнула серая океанская волна. Через пару мгновений его зачарованности шумом и открывшимся пространством она лизнула снова, но теперь вместо соленого вкуса мокрого песка, хрустящего на зубах, почувствовала вкус теплого пятилетнего мальчика с быстро бьющимся сердцем, запах его намокших волос, и — мгновенно отпрянула.

Оглушенный и ослепленный, на коленях, цепляясь пальцами за тяжелый песок, мальчик выполз на берег, туда, где сквозь попавшую в его глаза воду, как на размокшей акварели, виднелись на пустынной непогожей Шаморе нечеткие искривленные фигурки мужчины и женщины, которые были его папой и мамой.

И если жизнь тела этого мальчика протекала в определенное время, в определенный час, то дух его, если можно назвать сейчас этим словом то крохотное, восторженное и жадное до простора жизни существо, пребывал вне пространства и времени, которых здесь просто не было, нет и не будет.

Ему казалось — он сам Камчатка, настолько глянулась она ему, плотно заполнив собой все уголки и извилины его тогдашней нехитрой души. Ему до сих пор кажется, что воздух, которым он дышит, — ее, земля, по которой он ходит, — ее, глаза, которыми он смотрит, — тоже ее сине-зеленые глаза.

Десять лет наедине с этим чудом стали временем, которое он изживает и не сможет изжить никогда.

One clap, two clap, three clap, forty?

By clapping more or less, you can signal to us which stories really stand out.