Откровение десятое. затянутое

Как-то раз в мае мы с Виталей оказались в гостях у его друзей Саши и Лизы. Мы пили чай с чабрецом, и болтали, сидя в гостинной. Я неожиданно заметила электронное пианино. Почти такое же, как было у меня. Какое мне покупал папа осенью, когда я училась в десятом классе.

Мне тогда в начале учебного года неожиданно приспичило научиться играть и школьная учительница по музыке как раз подсказала свою подругу из консерватории.

Вера Викторовна была замечательной преподавательницей для меня, она мной восхищалась и в меня очень сильно верила. В том числе благодаря такому подходу у меня быстро получалось и уже через несколько месяцев я сыграла для папы его любимое произведение — “Лунную сонату” Бетховена.

Я не помню, как мне понравилась “Лунная соната”. Наверно, потому что у нас есть видеокассета с записью, где я в свои 4 с лишним годика танцую под неё очень чувственный танец. (Главное в моём танце были кисти рук. Я представляла себя рыбкой, прижимала руки вдоль тела и делала волны кистями в такт музыки. Я никогда не видела, чтобы дети так танцевали. Только я на этой старой видеокассете.)

Ещё я почему-то помню, как папа включал мне это произведение в огромных своих наушниках. Мне кажется, я не была сильно старше. Потому что я тогда ещё не знала,что такое поставить на репит.

“Пап, а почему она никак не заканчивается?”

“Потому что я поставил её на повтор.”

Я села за Сашино пианино, и мне стало грустно. Та же марка, та же поверхность клавиш, тот же звук. Всё то же самое, я так же сидела перед ним и так же старалась ловко передвигать пальцами, как когда-то. Только тогда при этих же самых условиях из пианино вылетали нужные ноты, которые переплетались где-то в воздухе, складывались в сонату, и долетали до папиных ушей, и заставляли его закрывать глаза, и получать удовольствие и наслаждение. Сейчас всё по-другому. Я что-то пытаюсь играть, но пальцы помнят плохо и я промахиваюсь, и папа это не слушает не сидит.


Чай с чабрецом закончился и ребята стали размышлять над фильмом. Я предложила “Жутко громко и запредельно близко”. Не потому, что считала это хорошим фильмом для вечера в кругу друзей, а потому, что хотела посмотреть его уже давно, но никак не доходили руки. Я знала, что он окажется достаточно тяжелым. Для всех, кроме меня. Потому что тяжелее, чем моя жизнь после аварии, мне не может показаться, наверно, ничего.

Ребята мне почему-то доверились и, кажется, даже не прочитали о чем фильм, а сразу скачали. Они не знали ни о моём папе, ни толком обо мне, они и видели-то меня впервые. Было бы странно сходу рассказывать им свою тяжелую историю. Но мою историю рассказал Оскар. Лиза и Саша прониклись фильмом, и мне важно было быть услышанной. Мне важно было рассказать не рассказав. Важно было увидеть реакцию на мою историю, когда люди не знают, что она обо мне. Когда люди не жалеют меня. А скорее понимают просто, чувствуют себя на месте этого ребенка, у которого закончилось детство.

Виталя обнимал меня, и держал за руку весь фильм. Он сильно сжимал мою руку на самых страшных и больных моментах. Я удивлялась, насколько он чувствует их, как он с точностью до секунды прогнозирует, что меня «уколит». Я подумала, что вряд ли кто-то другой делал бы это так же.


На следующий день я купила книгу и начала читать. То, что казалось мне особенно близким я выделяла ногтём на полях. Я каждый раз вдавливала ноготь в край страницы так, что случайно оставались следы на следующих двух. Потому что было жутко, запредельно, близко и громко. Всё. Каждое чувство Оскара, каждая его мысль. Всё. Я потерялась в том, что сама же выделяла. Потому что царапины отпечатывались постоянно. Я выделяла поверх выделений.

Я читала книгу два месяца. Очень дозированно. Потому что боялась дочитать. Когда я поняла, что боюсь дочитать, я поняла, что боюсь оказаться одной наедине со своей болью, ведь Оскару без папы оставалось на тот момент всего 93 страницы, а мне целую жизнь. Интересно, сколько страниц в моей целой жизни?

Бабушка сказала, что книга “забавная”. Я не знаю, можно ли было придумать более неподходящее прилагательное.


Виталя написал, что читал сегодня почему-то про многомировую интерпретацию квантовой механики. Согласно этой вроде бы научной штуке оказывается, что в каждый момент, когда наша жизнь имеет разные варианты развития (так происходит вроде бы каждую секунду, нет?), мир разделяется на столько миров, сколько вариантов развития было в этот момент. А это значит, что в какой-то момент мир разделился на миры, в которых есть папа, и в которых нет папы. Виталя сказал, что где-то папа точно живой, но, к сожалению, миры никак не могут пересекаться. Но там тоже есть я, только не эта я. А как бы мне хотелось быть той.

Интересно, как много миров возникло в тот момент, когда я написала нескольким людям (в их числе был Виталя) о том, чтобы они не оставили меня одну. Как много было людей, кому я могла написать ещё. И что случилось с другими Полинами после смерти папы – тоже интересно. Потому что у многих из них, наверно, нет Витали, который всегда рядом чтобы поддержать и обнять.


Мне неловко везде, где бы я ни была. Я нигде не чувствую себя дома, комфортно, на своём месте. И я мечтаю обрести это самое место, где мне бы хотелось находиться, куда бы мне хотелось возвращаться, где бы я брала силы. Мне нужен оазис.


Мы шли по Петербургу. Я внезапно погрустнела и сказала, что всё плохо. Виталя опечалился и разозлился, что эти состояния всё ещё живут во мне, и что с этим ничего не поделать. Ему хочется видеть меня счастливой. Мне кажется, я бы не могла быть так долго и близко с человеком, который переживает то, что сейчас переживаю я. Поэтому я не злюсь, что он иногда устаёт. Мне иногда кажется, что он верит в невозможное, верит, что я вернусь к своей прежней почти беззаботной жизни, наполненной счастьем. Благодаря этой непоколебимой уверенности, мне кажется, я держусь. Это как если бы я была неизлечимо больна, а кто-то, зная, что болезнь неизлечима, всё равно искренне бы верил в моё выздоровление.

Мы проходили книжный. Он несколько раз настойчиво попросил зайти туда и выбрать себе подарок, чтобы настроение повысилось. Я безвыходно и устало поморщилась от того, что нужно что-то сейчас выбирать, тратить чьи-то деньги на книгу, которую я снова отложу и не прочитаю. Однако вспомнила в тот же момент, что было бы круто купить архитектурный словарь. Но про архитектурный словарь думать уже было поздно, потому что Виталя во всех красках словил первую эмоцию. Он сказал, что вот с таким лицом ваще нахер ничего не нужно. Он немного расстроился. И мы вышли из магазина почти не успев зайти.

Я сначала опешила. А потом быстро пришла в себя, и, наверно, вновь вернулась к грустному и бесстрастному лицу. Он был прав, потому что то, что мне нахер ничего не нужно — это точно. Точнее не скажешь.

Причем, он не помнит сейчас ни книжный, ни этих слов, ни этой ситуации, потому что это были какие-то несколько секунд. А для меня это важно, потому что я редко понимаю, почему всё так плохо. А ему тогда удалось объяснить причину этой пустоты всего в одной фразе: нахер ничего не надо. Он говорит, что у меня получилось очень жестко описать ситуацию, а я всего лишь хотела сказать этим всем, что в некоторых состояниях мне кажется, что не поможет ничего, а он всё ещё ищет лекарство, что меня искренне удивляет и в конце концов само по себе лечит. Эта безмерная и необъямнимая забота лечит.


Этим летом после практики и после того, как я получила свой многострадальный новый паспорт я рванула в родные края, к маме и сестре. Мне почему-то сложно назвать теперь всех своих родных — семьей. Потому что без папы семья не полная и я пока что не привыкла к тому, что всё бац и рухнуло. Кто-то срубил сук, на котором я сидела всю жизнь. А это интересный вариант выхода из зоны комфорта. Но мне пока что не нравится, и вряд ли я вообще когда-нибудь его оценю.

Я не сказала маме и сестре, что взяла билет. Я приехала рано утром, у меня были ключи. Я боялась их напугать и постаралась как можно быстрее дать понять, что это я, как только открою дверь. Но мама всё равно успела подумать, что это папа открывает дверь.

Я почувствовала себя ужасно(й). И решила, что больше не буду делать таких сюрпризов.


Кладовка — это целый мир, который построил папа. Это целая его вселенная. Жизнь, которая умещается в маленькой комнате, где нет ни единого окна, где стены — это полки, а с потолка свисает небольшая простая лампочка на проводе. Она светит тёплым желтым.

Он ходил в кладовку очень часто, я навсегда помню его характерные шаги и особенный щелчок переключателя света. Иногда папа просто приходил, включал свет, заглядывал, осматривался несколько секунд и понимал, что ничего не изменилось, выключал свет и снова шел заниматься своими делами. Это было его привычкой или ритуалом, который его успокаивал.

Когда я была маленькой и меня рано укладывали спать, я подолгу лежала и фантазировала о том, как хочу вырасти, а ещё иногда пыталась подловить своих игрушек на том, что ночью они оживают. Ещё я слышала как родители смотрели телевизор в зале и разговаривали о чем-то. Тихая, далекая и равномерная речь успокаивала, как стук ливня за окном, я любила это. Но самое главное было сделать вид, что я сплю, когда папа приходил заглянуть в кладовку. Ведь он мог заглянуть и ко мне, чтобы проверить, сплю ли я. А мог не заглянуть.

В те несколько секунд, между щелчком включения и выключения кладовочного света, папа был совсем близко. Я щурилась и затаивала дыхание. Вдруг зайдет. Но чаще он возвращался в зал.

Сейчас каждую ночь дверь в кладовку приоткрыта, а в самой ней горит свет. Мама никогда этот свет не выключает. Кажется, что папа тут, совсем близко, сейчас выключит свет и вернется в зал к маме, разговаривать. Но свет горит, и мне всю ночь приходится притворяться, что я сплю. Вдруг папа после кладовки заглянет ко мне и проверит.


В день пасхи для умерших мы были на кладбище. В тот день на кладбище было много живых людей и тогда мы впервые (и пока это был единственный раз) видели наших “соседей”. Рядом с папиной могилой похоронена женщина примерно его возраста, она погибла два года назад. К ней приходил муж, мы угостили мужчину куличом, и он рассказал нам, что у него тоже есть дочь Полина и что ей 18. Я, можно сказать, обрадовалась.

Это страшно, быть наедине со своим горем, и знать, что эту боль невозможно понять никому из по-настоящему близких мне друзей — такой беды не было у них и им в этом смысле крупно повезло. Но ведь в моменты, когда мне хочется умереть(часто), мне хочется говорить только с кем-то, кто пережил такое же горе. Тогда мне хочется достать контакты той девочки, чья мама похоронена рядом с моим папой, чтобы просто даже ни о чем не спросить, а чтобы вместе помолчать или поплакать. Но больше всего мне хочется, чтобы если я ей скажу “Я так хочу умереть”, она сказала, что тоже хочет умереть. Вообще, конечно, не принято хотеть умереть и это считается не нормальным. Но сейчас для меня это более, чем нормально. И мне не хочется чувствовать себя белой вороной. Мне хочется, чтобы кто-то ещё хотел умереть. То есть я не хочу, чтобы у кого-то умирали родители, или чтобы у кого-то случались такие же жизненные катастрофы. Но мне очень не хочется думать, что такое досталось мне одной. Можно сказать, обидно.


Психолог направила меня к неврологу, после приема та вместе с рецептом дала мне свою визитку зачем-то. Я нашла визитку в рюкзаке спустя какое-то время и несколько секунд недоумевала: невролог Н.Н. Неврозова, которая поставила мне невроз. Она что, по фамилии профессию выбрала? Вот повезло – с детства, наверно, знала, какие диагнозы ставить. Потом стало понято, что она Невзорова и мне стало смешно.

Written by

строки чистой меня. без примесей

Welcome to a place where words matter. On Medium, smart voices and original ideas take center stage - with no ads in sight. Watch
Follow all the topics you care about, and we’ll deliver the best stories for you to your homepage and inbox. Explore
Get unlimited access to the best stories on Medium — and support writers while you’re at it. Just $5/month. Upgrade