62. Военные рассказы В.М. Гаршина: развитие толстовских традиций и новаторство в осмыслении войны и человека на войне.
Увидев войну собственными глазами, Гаршин пишет рассказы «Четыре дня», «Из воспоминаний рядового Иванова», «Денщик и офицер», «Трус» и «Очень коротенький роман».
К традиции В.М. Гаршина относится изображение героя, действующего на войне по велению совести, стремление увидеть во враге человека.
Антивоенная линия выражена и в переосмыслении героями прочитанной литературы. Увидев «истинное лицо» войны, пройдя боль, страдания, пережив потерю близких людей, герой переоценивает прочитанные книги с точки зрения соответствия правде жизни, отношения к войне и миру.
Гаршин отмечает, таким образом, толстовские черты в настроениях солдат: с одной стороны, ненависть к угнетателям, а с другой — склонность к прощению и примирению. В «Воспоминаниях рядового Иванова» Гаршин сам перенимает эти крестьянско-толстовские черты.
В трех- четырех военных рассказах Гаршина можно найти прямые, непосредственные отражения отдельных сцен и фигур из “Войны и мира” и севастопольских и кавказских рассказов. Такова, например, в “Воспоминаниях рядового” сцена прохождения войск перед государем, весьма близкая к подобной же сцене в “Войне и мире”. Такова также фигура зверски жестокого офицера Венцеля, неожиданно заливающегося слезами, как будто вовсе к нему не идущими; фигура несомненно навеянная образом наглого и жестокого Долохова, тоже совсем неожиданно плачущего. Но это нисколько не мешает индивидуальности г. Гаршина. Он вносит нечто свое в свои военные рассказы, и это свое нам, может быть, особенно дорого.
Может показаться, что г. Гаршин, то есть сумма разных Ивановых, есть просто слезливый человек, который не видит ничего дальше своего маленького, спокойного семейного уголка, где старушка мать сидит и маленькая лампа на маленьком столике горит, и не способен подняться на высоту общественных, пожалуй мировых событий, какова война. Это, конечно, не так. Один из Ивановых не хочет идти на войну, вследствие чего неосновательно заподозривается, да и сам себя заподозривает в трусости. Но другой Иванов (“Четыре дня”) идет на войну по собственной охоте, у него связывается с этой войной “идея”, и тем не менее, убив турка, он с испуганным недоумением спрашивает себя: “За что я его убил?” Третий Иванов (“Из воспоминаний рядового”) рассказывает о походе: “Нас влекла невидимая тайная сила: нет силы большей в человеческой жизни. Каждый отдельно ушел бы домой, но вся масса шла, повинуясь не дисциплине, не сознанию правоты дела, не чувству ненависти к неизвестному врагу, не страху наказания, а тому невидимому и бессознательному, что долго еще будет водить человечество на кровавую бойню, самую крупную причину всевозможных людских бед и страданий”. Но тот же Иванов свидетельствует: “Никогда не было во мне такого полного душевного спокойствия, мира с самим собой и кроткого отношения к жизни, как тогда, когда я испытывал эти невзгоды (невзгоды похода) и шел под пули убивать людей. Дико и странно может показаться все это, но я пишу одну правду”.
Изо всего этого следуют, мне кажется, такие выводы. Война дело всегда страшное, но пока неизбежное. Как всякое страшное, но неизбежное дело, оно чревато противоречиями. Люди могут с чистою совестью идти на войну во имя идеи, разбуженной войной или возбудившей войну. Но если они не деревянные люди, или пока они не одеревенели от практики и зрелища убийства, они все-таки не могут видеть убитого человека без упрека совести. Однако в огромном большинстве случаев люди идут под пули, убивают людей просто потому, что они “пальцы от ноги”, части некоторого огромного целого, которому захотелось “отрезать их и бросить”. Тогда страшный вопрос “за что я его убил?” становится еще страшнее, потому что ведь и этот убитый “неприятель”, которого я в глаза никогда не видал и которому до меня никакого дела нет, есть тоже “палец от ноги”, его также вышвырнуло огромное целое и с непреодолимою силою втянуло в общий поток.
На особый, неповторимый тон повествования и более века спустя делает писателя чрезвычайно современным, ранее других постигшим философию войны, распавшиеся молекулярные частицы добра и зла, любви и ненависти.
Антигумманистическая сущность войны расскрывается при помощи постепенного перехода от общего, абстрактного представления о войне к описанию конкретного страдания одного человека. Своими рассказами он обнажает парадоксальность и нелепость войны. Не найдем в рассказах Гаршина «толстовского» высокого неба, не найдем и подробного описания военных событий, но вместе с тем произведения буквально пронизаны изображением ужасов войны.
Ясный стиль гаршинской прозы несет в себе отнють не простое внутреннее напряжение, те самые «нервы». Не случайно в этом стиле прорываются несвойственные девятнадцатому веку модернистические интонации. В творчествеВ. М. Гаршина встречаемся с элементами импрессионизма, символизма, натурализма, аллегорией. Гаршин был предшественником тех писателей, которые стремились к достоверной реалистической передаче происходящего во внутренней жизни человека.