81. Экзистенциальная драма личности в рассказ А.П. Чехова «Архиерей».

«Архиерей» может быть рассмотрен как вариант раннего рассказа «Тиф». Исследователи обычно связывают этот сюжет с образом архиерея, однако для автора могла быть первичной ситуация болезни. Герой «Тифа» поручик Климов заболел, долго был в беспамятстве и наконец выздоровел. Он испытывает чувство животной радости, которую не смогло побороть даже известие о том, что его сестра, ухаживая за ним, заразилась и умерла. Календарная символика («снега уже не было на улице», «пасмурное весеннее небо») едва ли случайна. Во всяком случае, для русского православного человека весна — это прежде всего пасхальный цикл праздников, т.е. в «Архиерее» Чехова могла заинтересовать идея болезни героя в Пасху на ином уровне эстетического решения. В «Тифе» речь шла о «восстановлении» тела, физического здоровья, в «Архиерее» о восстановлении духа. Выздоравливающим поручиком Климовым «овладело ощущение бесконечного счастья и жизненной радости, какую, вероятно, чувствовал первый человек, когда был создан и впервые увидел мир» (С., 6, 134). Это радость телесная, животная, идущая от Еgo. В «Архиерее» умирающий герой чувствует радость освобождения от тела, от «сего мира», радость душевного просветления. «Как хорошо!– думал он.– Как хорошо!».

Вместе с тем болезнь героев и в «Тифе», и в «Архиерее» — загадка, разгаданная лишь в конце повествования. Для Чехова-врача не составляло труда дать точную клиническую картину болезни. В «Архиерее» физическое находится в сложной связи с душевным состоянием. Во время всенощной в Старо-Петровском монастыре «дыхание у него было тяжелое, частое, сухое, плечи болели от усталости, ноги дрожали», но «на душе было покойно, все было благополучно». Во время обеда с «дорогими гостями» настроение у преосвященного неожиданно переменилось. «А тут еще голова болела так, как вчера, сильно ломило ноги, и рыба казалась пресной, невкусной, все время хотелось пить.

Тяжелое физическое состояние катализирует душевный кризис, внутреннюю драму героя, но не определяет их. Развитие болезни отмечено также такой деталью: преосвященный Петр привык перед сном «внимательно» читать «старые знакомые молитвы», что он и делает в ночь на Вербное воскресенье. В ночь на понедельник преосвященный «торопливо помолился», в Страстной четверг он «даже богу не молился». В конце повествования разгадка найдена: герой болен брюшным тифом. Вызывает недоумение одно: почему преосвященный Петр, образованный человек, не обратился к монастырскому доктору раньше? Однако этот вопрос из области житейской логики, а не эстетической заданности. Почему сестры Прозоровы не уехали в Москву? Почему продан вишневый сад? Почему?

Естественно, historia morbi — внешний план повествования, внутренний, более глубокий, — просветление духа. К нему преосвященный идет, преодолев острое чувство недовольства русской жизнью. «За границей преосвященный, должно быть, отвык от русской жизни, она была не легка для него; народ казался ему грубым, женщины-просительницы скучными и глупыми, семинаристы и их учителя необразованными, порой дикими. А бумаги, входящие и исходящие, считались десятками тысяч, и какие бумаги! Благочинные во всей епархии ставили священникам, молодым и старым, даже их женам и детям, отметки по поведению, пятерки и четверки, а иногда и тройки, и об этом приходилось говорить, читать и писать серьезные бумаги».

В том образе русской жизни, как он рисуется воображению архиерея, есть что-то от поэтики абсурда: алогизм, нелепость, анекдотичность. Все это мы находим уже в «детских» воспоминаниях героя, данных «лирически», безоценочно по отношению к действительности. Создается некое силовое поле абсурда, в которое вовлечен и сам герой. Ему «легко» с отцом Сысоем, «хотя, несомненно, это был тяжелый, вздорный человек». «Не мог он никак привыкнуть и к страху, какой он, сам того не желая, возбуждал в людях, несмотря на свой тихий, скромный нрав!». Его «сделали» архиепископом, хотя ему хотелось бы «быть деревенским священником, дьячком… или простым монахом…».

Поэтому неудивительно, что преосвященному «захотелось вдруг за границу, нестерпимо захотелось. Кажется, жизнь бы отдал, только бы не видеть этих жалких, дешевых ставень, низких потолков, не чувствовать этого тяжкого монастырского запаха». Однако когда он был за границей, то «тосковал по родине». Эстетическая оппозиция «Россия — Европа» не разворачивается в социально-экономический дискурс: чья жизнь лучше? «Бедность» русской жизни в конечном счете ставит экзистенциальную проблему «бедности» мира вообще, не способного ответить на вопрошания человеческого духа. «Он думал о том, что вот он достиг всего, что было доступно человеку в его положении, он веровал, но все же не все было ясно, чего-то еще недоставало, не хотелось умирать; и все еще казалось, что нет у него чего-то самого важного, о чем случайно мечталось когда-то, и в настоящем волнует все та же надежда на будущее, какая была и в детстве, и в академии, и за границей».

Обратим внимание на слова «он веровал, но все же не все было ясно». В них — гносеологическое противоречие, ибо для церковного иерея Петра должен быть открыт безусловный смысл жизни, как он открыт верующим героям Л. Н. Толстого. Отсутствие же «чего-то самого важного» в своей жизни признают многие чеховские герои: и профессор Николай Степанович в «Скучной истории», и чиновник Лаевский в «Дуэли», и террорист Владимир Иванович в «Рассказе неизвестного человека», и Ирина в «Трех сестрах». В мире Чехова быть недовольным жизнью, искать ее сущностный смысл — непременное условие самоактуализации личности, укорененное свойство человеческого сознания. «Не все ясно» не столько преосвященному Петру, сколько обыкновенному человеку Павлуше, носителю родового опыта.