82. Особенности творческого метода А.П. Чехова: сочетание признаков классического реализма и модернистских тенденций.
В драматургии Чехова, вопреки всем традициям, события отводятся на периферию как кратковременная частность, а обычное, ровное, ежедневно повторяющееся, для всех привычное составляет главный массив всего содержания пьесы. Практически все пьесы Чехова построены на подробном описании быта, посредством которого до читателей доносятся особенности чувств, настроений, характеров и взаимоотношений героев. Подбор бытовых линий осуществляется по принципу их значимости в общем эмоциональном содержании жизни.
Нередко Чехов использует так называемые «случайные» реплики персонажей. При этом диалог непрерывно рвётся, ломается и путается в каких-то совсем посторонних и ненужных мелочах. Однако подобные диалоги и реплики в общем сценическом контексте у Чехова осуществляют своё назначение не прямым предметным смыслом своего содержания, а тем жизненным самочувствием, какое в них проявляется.
Нет смысла лишний раз напоминать тот факт, что Чехов зачастую отлагался критикой от великой традиции русской классики именно по той причине, что его обвиняли в безразличии к «боли и скорби людей», к большим общественным идеологиям. В.В. Розанов упрекал Чехова в том, что у него «небо без звезд», «ветер без негодования» и отсутствует «крутая волна». Ясно, что соль подобных обвинений — в осознании инаковости художественного мира Чехова по отношению к классической модели русской литературы XIX в.
Темы одиночества и изолированности являются вообще одним из элементов символизма в литературе и модернистских течений в искусстве и «театре абсурда» в частности.
Наконец, Чехов находится в постоянном раздражении из-за оскорбления эстетического чувства. Ему неприятен стиль и тон журнальных публикаций, в контексте которых его собственные произведения выглядят странно и двусмысленно. Раздражение дистиллируется и кристаллизуется в тонкой сетке намеков и аллюзий, буквально пронизывающих чеховскую “Чайку”. Вообще, анализ монолога Нины Заречной “Люди, львы, орлы и куропатки…” с точки зрения “музыки” (текст рассматривается как тринадцатистрофное стихотворение) представляется настоящей филологической находкой. “Взрывной эффект” треплевского монолога получает четкое, почти математическое обоснование. В основе этой “математики” — тонкое чувство “материи” языка и идей времени. И вот вывод: “Итак, пьеса Треплева — злая пародия на сознательно непонятые и нарочно прерванные темы авторов “Северного вестника”, образец какографии. Основной метод: напряжение между поэтикой метонимической — реалистической — детали и поэтикой прямого называния, как Чехов представляет себе символизм”. Отсюда решительное объяснение “чеховского парадокса”: “Чайка” дала путевку в жизнь тому самому новому искусству, которое осмеяла. “Вставив в текст чучело декадентской прозы, Чехов вряд ли мог предугадать, что оно оживет; само появление образца новой прозы, с ее нестерпимой безвкусицей, стилистической чересполосицей и непреднамеренными комическими эффектами внутри традиционно-доброкачественного нейтрально-нормативного текста, пусть в качестве объекта осмеяния, было реабилитацией: то, что планировалось как прививка от модернизма, стало прививкой публике вкуса к модернизму”.