85. Пьеса А.П. Чехова «Три сестры»: проблематика, особенности драматургической поэтики.

В поэтике «Трех сестер» получило развитие многое из найденного Чеховым в предшествующих пьесах, но опора на опыт предшествующей драмы еще ощущалась. В согласии с традицией все происходящее сосредоточено в частном пространстве дома, имения. В системе действующих лиц можно видеть группы лиц, соответствующие системе организации жизни Дома, — это хозяева, гости, слуги, соседи. Все встречаются в приватном пространстве. Но цели героев размыты, средства достижения неопределенны, конфликтные ситуации вспыхивают и затухают, не получая разрешения в пределах локальной ситуации. И главное в аспекте наших размышлений: действие у Чехова представляет глубоко личный, индивидуальный план жизни — «томление об иной жизни», состояние, самоощущение ряда относительно самостоятельных героев как реального слоя общей жизни и осуществляется внешне «в мерцании иллюзорных надежд на счастье и в процессах крушения. этих иллюзий» на фоне разных фаз природного цикла. Цикличность течения жизни подчеркивают выступающие в функциях завязки/ развязки приезды/отъезды героев, смена времен года в разных актах, подчеркнутая разница в возрасте героев и, главное, сдвиги по фазе сходных состояний. Это особенно акцентировано в «Трех сестрах».

Чехов уходит от прямого формулирования отрицательного отношения к работе как к решению всех проблем, но косвенным образом он показывает его в том, как действует служба на Ольгу.

Москва в сознании сестер — время и место счастливого, безмятежного детства, когда еще были живы родители. Прошлое в той или иной мере становится основанием для проектирования будущего. Четыре года работающая Ольга по детству знает о возможности счастья в семье и мечтает о нем для себя. Но ей, больше всего желающей этого, предстоит к финалу и работать и жить в казенной квартире при гимназии, став ее начальницей. А двадцатилетняя Ирина, поддержанная влюбленным в нее Тузенбахом, в первом акте еще восторженно, вдохновенно говорит о необходимости осмысленной, оправданной жизни в труде. Во втором акте поздним зимним вечером она приходит с работы недовольная собой, усталая. Трижды в ее репликах короткого диалога с Тузенбахом звучит рефреном мотив усталости. В четвертом акте сдавшая экзамены на учительницу, она собирается ехать куда-то на кирпичный завод учить детей. Не оставляющий надежды на счастье цикл по этой линии по-своему замкнулся. Ольга в начале действия мечтала оставить преподавание и посвятить себя семье, но жизнь оставила ей только гимназию; после гибели Тузенбаха Ирина уже одна собирается ехать от Москвы еще дальше, чем была в начале, учить детей.

Размышляя о драматургии Чехова, один из самых чутких, глубоких ее исследователей середины XX в. Скафтымов заметил, что Чехов не ищет событий, как это свойственно предшествующим драматургам: «Горечь жизни этих людей, их драматизм. состоит. не в особом печальном событии, а именно в длительном, обычном, сером, одноцветном, ежедневно-будничном состоянии». Для характеристики действия у Чехова А. П. Скафтымов, как и многие другие чеховеды, использует совершенно определенную лексику: настроение, эмоциональный поток, атмосфера, жизненное самочувствие, состояние, мерцание надежд и крушений, уже цитированное длительное, обычное, серое, одноцветное, ежедневно-будничное состояние. Этот ряд определений отправляет к незаслуженно забытой в советские времена, замечательной по своему проникновению в материал статье современника Чехова и блестящего знатока теории и истории драмы Ин. Анненского (1905). Раздел «Книги отражений», в котором рассматривается одна пьеса — «Три сестры», он назвал «Драма настроения», тем самым точно обозначив природу чеховской драмы и особенности ее воздействия/восприятия. Открывая новые возможности по линии принципиально важных для драмы категорий действия и героя, Чехов сохранил за ним (за ними, многими) в качестве основной сферы проявления традиционную для предшествующей литературы сферу чувств. При этом сделал технику их изображения, разнообразие и сложность их нюансировки, «лессировки» столь искусной, изощренно тонкой, что дал основание говорить об импрессионистичности его драмы.

В своеобразии решения проблемы героя и действия пьесы «На дне» можно было бы искать следы ученичества у Чехова, если бы Горький не ушел резко в другую сторону в аспектах изображения человека и общества.

Чехов расшатывал, доводил до предела традиции аристотелевской драмы, но внешним образом действие его пьес оставалось в пределах частного дома, крепилось по логике личных — несложившихся, неустроенных судеб людей, импрессионистических переливов их настроений, глубоко запрятанных, личных переживаний. В финалах чеховских пьес все расходятся, разъезжаются — каждый, уже в одиночку, оказывается на пороге какой-то новой драмы, ничего хорошего не сулящей жизни. Тем не менее личный план жизни — семья, дом, надежда поправить хоть как-то дела с помощью женитьбы (замужества), должности, наследства, откуда-то, чудом образовавшихся денег (последнее особенно характерно для «Вишневого сада») — все эти внешние скрепы аристотелевской драмы, хорошо знакомой по драматургии Островского, здесь сохраняются.