by Anton Maskeliade

Фото: Selector Live Beefeater Sessions

Мэтью Херберт: «Звуки обнаженного тела, запертого в комнате на 12 часов с одним только микрофоном»

В минувший уикенд в Москве прошла серия лекций и дискуссий Selector PRO, собравшая во дворе Института медиа, архитектуры и дизайна «Стрелка» ведущих теоретиков и практиков музыкальной индустрии. Кульминацией программы стала вечеринка Selector Live Beefeater Sessions, одним из хэдлайнеров которой стал легендарный электронный музыкант Мэтью Херберт. Культовый британец также принял участие в дискуссии Selector PRO «Что есть музыка в XXI веке, где ее искать и нужна ли она нам?». Накануне его выступления мы попросили российского представителя электронной сцены Антона Маскелиаде встретиться с мэтром и обсудить настоящее и будущее звука.

— Невероятно, мы с тобой играли на Гластонбери в один и тот же день и на одной и той же сцене ровно месяц назад, и сейчас снова встретились, но уже в Москве при таких обстоятельствах! Как тебе фестиваль, кстати?

— Гластонбери — лучший фестиваль в мире, но проблема в том, что музыка там не главное. Он больше про жизнь в огромном городе с кучей развлечений. Это как вновь попробовать блюдо, которое давно не ел, раньше оно было вкусным и полезным, а сейчас — какой-то фастфуд. Так и с Гласто: зелень, все эти прикольные штуки… нет, мне всё это нравится, но это не про музыку. Музыка тут как бонус.

— Тогда почему он лучший в мире?

— Потому что он помещает музыку в контекст. Мне кажется это очень ценным, потому что музыка не существует в изоляции. Нам повезло, вокруг нас нет такого хайпа, и мы можем делать то, что любим и чувствовать себя частью некоего философского процесса. Чувак, просто иди и играй музыку!

— В этом году было ощущение, что происходит нечто особенное: когда, например, на фестиваль приехал Далай-лама и отметил свой день рождения прямо на главной сцене во время выступления Патти Смит… Но если Гласто для тебя не лучший фест в плане музыки, то какой тогда?

— Не знаю даже… В некотором смысле Sonar, куратором которого я был на протяжении 20 лет и наблюдал, как росла его аудитория. Но с технической точки зрения там не всегда всё было хорошо. Мне нравится Transart, его искренность. Возможно, ты слышал о нем, такой маленький фестиваль… Однажды я сыграл свой сет там прямо на вершине горы на закате, было безумно красиво. Также люблю фестивали, которые проводятся в лесу, например, японский техно-фестиваль. Я не всегда рад своим решениям поиграть где-нибудь, но порой сцена и атмосфера так притягательны, что я просто не могу отказаться.

— В одном интервью ты сказал, что пытаешься всеми возможными способами донести свои идеи до людей. Во время твоего выступления на Гластонбери вся группа надела на головы черные мешки. Расскажи!

— Это был такой специальный жест, несколько театральный… Поверь, нет «правильной» или «неправильной» интерпретации, для каждого в таких вещах кроется что-то свое, например, для меня это пытка, ужас и лесной мрак. Я лишь пытаюсь выразить это на сцене и, думаю, что для публики внезапно обнаружить, что группы нет — это шокирующий опыт. Так что это было сделано больше не для нас, а для зрителей, нам-то, напротив, пришлось сложнее — музыканты должны были выучить все партии наизусть и играть вслепую. Чтобы публика смогла почувствовать страх, беспокойство, смятение. Это часть шоу, когда ты буквально создаешь новые эмоции.

— А если говорить о новых способах и инструментах создания этих эмоций и музыке вообще, то, как тебе кажется, что мы будем использовать в будущем?

— Думаю, что будущее не за какими-то конкретными инструментами, визуальной составляющей или живыми выступлениями. Оно в идеях. Приведу простой пример: фортепиано. Моцарт использовал фортепиано, Телониус Монк тоже. Но Моцарт не исполнял джаз. Человеческому воображению потребовалось 250 лет, чтобы найти новое применение для этого инструмента, увидеть его иначе.

Илья Засечкин

— Тут ведь еще важен процесс интеграции африканцев. Ведь джаз зародился среди черного населения Америки, когда ему стали доступны европейские инструменты.

— Да, ты прав. То же справедливо для Баха и блюза, ведь блюз вышел из произведений Баха. Все одержимы тайной этих гармоний, настолько простых и гениальных. Я не утверждаю, что что-то лучше или хуже, просто разные манеры исполнения и звукоизвлечения. Но для того чтобы это произошло, потребовалось 250 лет. Конечно, здесь важен и культурный контекст, но главную роль играют идеи, воображение, а не конкретные инструменты.

— В интервью шестилетней давности ты сказал, что с нетерпением ждешь следующего десятилетия, и возлагаешь большие надежды на что-то новое в музыке. Ты упомянул, что ощущаешь некую пустоту, которая должна вот-вот чем-то заполниться.

— Серьезно? Каким же я был оптимистом!

— Что-то изменилось?

— Конечно, сегодня вокруг полно дерьма! Вообще, стало больше всего, но дерьма — особенно. Половина музыки, выкладываемой в сеть, никогда не будет скачана и прослушана. Мы пишем музыку, а её никто не слушает. Сегодня она стала мусором, как 50% еды, которую мы, развитый мир, ежедневно выбрасываем, в то время как кто-то голодает. То же происходит и с музыкой. Какой следующий большой шаг в музыке? Да никакого. Но мы всё равно едем дальше. Все слишком увлечены поглощением. За последние 40–50 лет появилось очень много серьезных жанров, таких как хаус, диско, техно, хип-хоп, драм-н-бэйс, дабстеп… И мы всё равно чего-то ждем. Слишком много дряни и шума вокруг, думаю, в этом и заключается проблема.

— Но получается, ты и сам производишь этот шум.

— Ну да, я часть программы.

— Зачем?

— Я хочу изменить мир, как бы наивно это ни звучало, но для этого я и пишу музыку. Для меня акт создания исполнен меланхолии. Если бы мир был совершенен, я бы этим не занимался, просто нашел бы музыку, которая идеально соответствует моему настроению и ощущению такого мира. Так что для меня это очень позитивный процесс. А знаешь, что самое впечатляющее в моей работе? Я записываю альбом, а люди слушают и оставляют комментарии вроде: «Миленько». Или просто: «Круто». И всё. Честно, меня это шокирует, тревожит, оставляет в голове кучу вопросов.

Илья Засечкин

— То есть тебе не всё равно, что люди думают о твоем творчестве?

— Не столько обо мне и моем творчестве, но о том факте, что ты записываешь невероятный, взрывной, просто охренительный альбом, восхитительный и ужасный, полный отчаяния и оптимизма одновременно. А потом видишь рецензию на эту запись по соседству с какими-нибудь U2… В общем, я пытаюсь нажать на ручку слива, лопнуть этот пузырь, в котором мы живем.

Публика для меня однородна, но у каждого свой собственный путь, и ты не можешь на это повлиять. Например, только что я прекрасно общался с журналистом, а завтра прочитал написанную им рецензию и понял, что он ни в чем не разбирается, и я перестаю уважать его. Другой хороший пример — это всевозможные премии, такие как Mercury Prize. Я отношусь к ней без уважения, и мне наплевать, как это работает, кто кого судит и за что присуждает эту премию. Но получить её все равно было бы здорово. Всё в музыке фальшиво… Но что хорошо, её ведь нельзя потрогать или увидеть, она невидима.

— Оценки, которые те же Pitchfork или NME ставят альбомам — абстрактные цифры. Но они важны, потому что для многих они играют роль фильтра всего этого дерьма и шума, о котором ты говоришь.

— Да мне всё равно наплевать. Понимаю, что в определенном смысле это полезно, и всё же… Мне кажется, музыкальная индустрия очень хороша в том, чтобы изобретать всё новые и новые способы отвлечь слушателя от главного. А в итоге, когда ты просматриваешь очередной топ-100, ты понимаешь, что перед тобой фальшивки.

— Как на протяжении карьеры менялось твое отношение к музыкальной индустрии: до популярности и после, когда ты стал выпускать альбомы, попадающие в топ чартов британского Billboard?

— Нет, знаешь ли, я никогда не попадал в топ британского Billboard, я вообще никогда не был успешным в этом смысле. Думаю, разница в том, что когда мы начинали, было безумно интересно, мне было 20 с небольшим, и я делал записи для таких же 20-летних на лейблах, которые управлялись 20-летними. Потом я летел в Москву играть DJ-сет по приглашению таких же 20-летних, а дальше мы все вместе отправлялись к сверстникам в Ванкувер. В общем, всё было так… Может быть, это в природе человека, но эта история очень быстро испортилась.

Илья Засечкин

— В 90-е?

— Да, именно тогда. Потому что раньше танцевальная музыка была доступной. Все вечеринки были бесплатными, проводились где-нибудь… да в том же лесу. Все забивали стрелку, узнавали, кто и где мутит, садились по тачкам и ехали отрываться. Представь, ты приезжаешь на какую-нибудь парковку, ждешь пару-тройку часов в машине, а потом добрых три сотни тачек отправляются оттуда прямиком в лес. Властям это не нравилось, и они запретили такие сборища. Затем эта же культура расцвела в клубах, и всё изменилось. Все эти вечеринки от Red Bull, Bacardi и прочего дерьма… Мы продались.

Я стою на эскалаторе где-нибудь в Китае и слышу свою музыку, то же в фойе отелей, ресторанах, как сейчас. И вся эта музыка об одном и том же: «Эй, расслабься, всё хорошо, ты в надежных руках, и это клёвое место». А еще деньги… Люди «наверху» делают все возможное, чтобы заработать еще больше, и им попросту насрать на тех, кто «внизу». Вот в Англии журналистика — это не самая высокооплачиваемая работа, и качество материалов постоянно падает. Сколько интервью я ни давал DJ Magazine, к примеру, эти ребята всегда задают одни и те же вопросы. Представляешь, одни и те же на протяжении 15 лет?

— Возможно, они ждут новых ответов?

— Ха, не думал об этом! Но всё равно, все постоянно борются. Все: журналисты, издания, магазины, продающие пластинки, — кто угодно, кроме богатеев. Ведь всё это призвано отвлечь нас от главного: мы создали систему, которая нас убивает. И если мы не прекратим кататься по всему миру, играя для этих ребят, мы все попросту сдохнем.

— Чувствуешь ответственность?

— Конечно, абсолютно! Я очень сильно ее ощущаю. Раньше выступал раза 4 в неделю, а теперь и 10 сетов в год не отыгрываю. Но да, я по-прежнему издаю пластинки и рассылаю их по всему миру. А еще я живу в Англии и подчиняюсь правительству, поэтому осознаю, что вот сейчас я отыграл у вас в Москве, а потом уплачу налог, и мое правительство на эти деньги сбросит на кого-то бомбу. Но у меня двое детей, мне надо оплачивать их образование, еду, коммуналку, так что я должен работать и приезжать в Россию. Я — часть программы.

— Всё так плохо?

— Все очень плохо, но я оптимист, и поэтому я здесь и прямо сейчас говорю с тобой.

— Это ведь часть твоей работы, не так ли?

— Не совсем, я не только заявляю о проблеме, описывая её, я предлагаю решение. Я показываю бомбы, не сбрасывая их на людей, я ищу другой способ их применения — например, в качестве музыкальных инструментов. Давайте слушать звуки взрывов и танцевать под это! Создание — это всегда позитивный процесс, и я знаю, что так я меняю мир к лучшему. К сожалению, мы всё еще не можем признать, что создали абсолютно невыносимую систему. Я тут был в Санкт-Петербурге, и знаешь, вода в холодильнике отеля была из Италии. Россия — самая большая страна в мире, и я уверен, вы можете позволить себе собственную воду. Ну, растопите немного снега, отличная же вода будет, чистая.

— Думаю, что она из Италии, потому что ты можешь потратить на нее большие деньги.

— Да, но это же безумие! Это смерть. В этом нет ничего хорошего, ну кроме того, что кто-то на этом зарабатывает. И это тоже плохо. Дикость. Я лучше воды из-под крана попью.

— Может быть, все не так плохо, когда у тебя есть выбор, какую воду пить: российскую или итальянскую. В России полно музыкантов, но мы пригласили тебя — та же история.

— Выбор — это плохо, это вообще худшее на свете.

— Но выбор дает опыт!

— Это фиктивный, ненастоящий выбор. Выбора, на самом деле, нет. Людям всё равно, что пить и всё равно, что слушать — они и без меня отлично оторвались бы в субботу.

— Дело ведь в контексте. То, что я знаю, кто играет в субботу, дает мне совсем другие ощущения.

— И что в этом хорошего? Не лучшее использование ресурсов — прийти и слушать меня. Представляешь, сколько топлива было потрачено, чтобы я был здесь и сыграл для вас?

— Ты здесь, чтобы изменить мир к лучшему!

— Черт, ты прав!

— Так что я за итальянскую воду в холодильниках и за твой сет в субботу.

— Надеюсь, что в этой аналогии я не являюсь водой! (смеётся)

Илья Засечкин

— Давай вернемся к музыке. Что из опыта DJ ты привнес в свое нынешнее творчество?

— Думаю, такое понятие, как меритократия, когда ты понимаешь, что что-то стало популярным, потому что это хорошо. Танцевальная музыка хороша, это очень демократичный медиум — если она может заставить людей начать танцевать, они начинают танцевать. А заставить людей танцевать под визг резаной свиньи или взрывы — это, знаешь ли, дорогого стоит. Люди не знают, откуда эти звуки, но продолжают получать какой-то опыт. В этом есть доля риска. И это круто, потому что мне 43, а я работаю и делаю всё это. Нелегко 5–6 дней в неделю вставать спозаранку и везти детей в школу, затем возвращаться, заниматься домашними делами, работать, а потом лететь куда-то, чтобы в субботу ночью повеселить публику, оставаться на ногах до 5–6 утра и снова лететь, теперь уже обратно домой. Чем старше становишься, тем сложнее делать такие вещи. Но мне это нравится. Хотя всегда есть риск, что ты сделаешь что-то не так, сыграешь не то, и людям это не понравится. Конечно, я мог бы сидеть дома и записывать музыку в полном спокойствии, но куда интереснее выбраться и рискнуть всем.

— Когда я слушал твой последний альбом Scale, я подумал, что это как раз домашняя, очень личная музыка. Твои клипы как бы подтверждают мои мысли, ты там повсюду один, спишь или просто сидишь в машине. Ты как будто пускаешь слушателя внутрь, в свою зону комфорта, чтобы спасти его от внешнего шума.

— Я бы заменил слово «комфорт» на «честность». Но, действительно, это скорее эмоциональное высказывание, нежели документальная запись. Предыдущие пластинки я делал именно как документалки, а эту наполнил эмоциями, чувством, каково это — быть живым сегодня.

— Тогда, может быть, новая музыка кроется внутри, а не снаружи.

— Но тогда это, вероятно, самая скучная пластинка за всю мою карьеру! Ну, по крайней мере, года за 3–5. Мне нравится, как она сделана, но дело в том, что она не обо мне, как о личности. Это вообще самый большой миф о капитализме — мол, что он о частных лицах, индивидуальностях. На деле он о том, как взаимодействовать друг с другом, и как этому научиться. Меня достало, что музыканты постоянно говорят о том, что они чувствуют. Это ни к чему не ведет. И эта запись такая же, она создана просто для того, чтобы слушать. А вот следующая моя работа будет о другом. В истории искусства уже не раз встречалось нарисованное обнаженное тело. Теперь время для следующего шага: звуки обнаженного тела, запертого в комнате на 12 часов с одним только микрофоном. Человек будет ссать, срать, есть, спать. Это реальный шок! И мы это сделаем.

— Но ведь Оно и Леннон делали нечто подобное 50 лет назад, а итальянские футуристы — 100 лет назад.

— Конечно, моя работа — часть традиции, но перечисли мне хотя бы три записи, на которых кто-то просто писает? Вот в чем соль для меня, я хочу дать людям услышать то, чего они никогда не слышали. Они слышали звуки тела Джона Леннона или кого-то еще, но не анонима. Я вот никогда раньше не слышал, как кто-то ест, спит или испражняется. И, на мой взгляд, это то, чем должна стать музыка — она должна выходить из зоны комфорта, быть неудобной. Безусловно, как и всё в искусстве.

— У тебя уже есть подобный опыт, целый альбом из звуков человеческого тела (Bodily Functions, 2001 — прим.).

— Да, но эти сэмплы посылали мне незнакомцы, всё это разные тела, и совсем другое — слушать звуки одного и того же человека целый день. Мне кажется, это то, чем примечательна музыка сегодня — мы можем сделать музыку из чьих-то испражнений в буквальном смысле этого слова. Опять же, я обожаю звуки фортепиано. Играть на этом невероятном инструменте — удовольствие. Но сейчас этого недостаточно.

— Да, Scale совсем про другое, он как будто подводит черту…

— Да, это словно каникулы в уютном доме с вкусной едой и всем прочим. Scale — об удовольствии и получении удовольствия от акта творчества. Но мне кажется, что людям скучно слушать такие записи. Мне нужно усложнить всё, даже для себя. Я должен писать музыку, которую было бы тяжело слушать самому, и у меня нет выбора. Я мог бы сесть в углу и играть на фортепиано, но мир катится ко всем чертям, так что я должен что-то предпринять.

Hook выражает благодарность за помощь в организации интервью Британскому Совету.


Originally published at hookme.fm on August 6, 2015.

One clap, two clap, three clap, forty?

By clapping more or less, you can signal to us which stories really stand out.