by Anton Maskeliade

Фото: Selector Live Beefeater Sessions

Мэтью Херберт: «Звуки обнаженного тела, запертого в комнате на 12 часов с одним только микрофоном»

В минувший уикенд в Москве прошла серия лекций и дискуссий Selector PRO, собравшая во дворе Института медиа, архитектуры и дизайна «Стрелка» ведущих теоретиков и практиков музыкальной индустрии. Кульминацией программы стала вечеринка Selector Live Beefeater Sessions, одним из хэдлайнеров которой стал легендарный электронный музыкант Мэтью Херберт. Культовый британец также принял участие в дискуссии Selector PRO «Что есть музыка в XXI веке, где ее искать и нужна ли она нам?». Накануне его выступления мы попросили российского представителя электронной сцены Антона Маскелиаде встретиться с мэтром и обсудить настоящее и будущее звука.

— Невероятно, мы с тобой играли на Гластонбери в один и тот же день и на одной и той же сцене ровно месяц назад, и сейчас снова встретились, но уже в Москве при таких обстоятельствах! Как тебе фестиваль, кстати?

— Гластонбери — лучший фестиваль в мире, но проблема в том, что музыка там не главное. Он больше про жизнь в огромном городе с кучей развлечений. Это как вновь попробовать блюдо, которое давно не ел, раньше оно было вкусным и полезным, а сейчас — какой-то фастфуд. Так и с Гласто: зелень, все эти прикольные штуки… нет, мне всё это нравится, но это не про музыку. Музыка тут как бонус.

— Тогда почему он лучший в мире?

— Потому что он помещает музыку в контекст. Мне кажется это очень ценным, потому что музыка не существует в изоляции. Нам повезло, вокруг нас нет такого хайпа, и мы можем делать то, что любим и чувствовать себя частью некоего философского процесса. Чувак, просто иди и играй музыку!

— В этом году было ощущение, что происходит нечто особенное: когда, например, на фестиваль приехал Далай-лама и отметил свой день рождения прямо на главной сцене во время выступления Патти Смит… Но если Гласто для тебя не лучший фест в плане музыки, то какой тогда?

— Не знаю даже… В некотором смысле Sonar, куратором которого я был на протяжении 20 лет и наблюдал, как росла его аудитория. Но с технической точки зрения там не всегда всё было хорошо. Мне нравится Transart, его искренность. Возможно, ты слышал о нем, такой маленький фестиваль… Однажды я сыграл свой сет там прямо на вершине горы на закате, было безумно красиво. Также люблю фестивали, которые проводятся в лесу, например, японский техно-фестиваль. Я не всегда рад своим решениям поиграть где-нибудь, но порой сцена и атмосфера так притягательны, что я просто не могу отказаться.

— В одном интервью ты сказал, что пытаешься всеми возможными способами донести свои идеи до людей. Во время твоего выступления на Гластонбери вся группа надела на головы черные мешки. Расскажи!

— Это был такой специальный жест, несколько театральный… Поверь, нет «правильной» или «неправильной» интерпретации, для каждого в таких вещах кроется что-то свое, например, для меня это пытка, ужас и лесной мрак. Я лишь пытаюсь выразить это на сцене и, думаю, что для публики внезапно обнаружить, что группы нет — это шокирующий опыт. Так что это было сделано больше не для нас, а для зрителей, нам-то, напротив, пришлось сложнее — музыканты должны были выучить все партии наизусть и играть вслепую. Чтобы публика смогла почувствовать страх, беспокойство, смятение. Это часть шоу, когда ты буквально создаешь новые эмоции.

— А если говорить о новых способах и инструментах создания этих эмоций и музыке вообще, то, как тебе кажется, что мы будем использовать в будущем?

— Думаю, что будущее не за какими-то конкретными инструментами, визуальной составляющей или живыми выступлениями. Оно в идеях. Приведу простой пример: фортепиано. Моцарт использовал фортепиано, Телониус Монк тоже. Но Моцарт не исполнял джаз. Человеческому воображению потребовалось 250 лет, чтобы найти новое применение для этого инструмента, увидеть его иначе.

Илья Засечкин

— Тут ведь еще важен процесс интеграции африканцев. Ведь джаз зародился среди черного населения Америки, когда ему стали доступны европейские инструменты.

— Да, ты прав. То же справедливо для Баха и блюза, ведь блюз вышел из произведений Баха. Все одержимы тайной этих гармоний, настолько простых и гениальных. Я не утверждаю, что что-то лучше или хуже, просто разные манеры исполнения и звукоизвлечения. Но для того чтобы это произошло, потребовалось 250 лет. Конечно, здесь важен и культурный контекст, но главную роль играют идеи, воображение, а не конкретные инструменты.

— В интервью шестилетней давности ты сказал, что с нетерпением ждешь следующего десятилетия, и возлагаешь большие надежды на что-то новое в музыке. Ты упомянул, что ощущаешь некую пустоту, которая должна вот-вот чем-то заполниться.

— Серьезно? Каким же я был оптимистом!

— Что-то изменилось?

— Конечно, сегодня вокруг полно дерьма! Вообще, стало больше всего, но дерьма — особенно. Половина музыки, выкладываемой в сеть, никогда не будет скачана и прослушана. Мы пишем музыку, а её никто не слушает. Сегодня она стала мусором, как 50% еды, которую мы, развитый мир, ежедневно выбрасываем, в то время как кто-то голодает. То же происходит и с музыкой. Какой следующий большой шаг в музыке? Да никакого. Но мы всё равно едем дальше. Все слишком увлечены поглощением. За последние 40–50 лет появилось очень много серьезных жанров, таких как хаус, диско, техно, хип-хоп, драм-н-бэйс, дабстеп… И мы всё равно чего-то ждем. Слишком много дряни и шума вокруг, думаю, в этом и заключается проблема.

— Но получается, ты и сам производишь этот шум.

— Ну да, я часть программы.

— Зачем?

— Я хочу изменить мир, как бы наивно это ни звучало, но для этого я и пишу музыку. Для меня акт создания исполнен меланхолии. Если бы мир был совершенен, я бы этим не занимался, просто нашел бы музыку, которая идеально соответствует моему настроению и ощущению такого мира. Так что для меня это очень позитивный процесс. А знаешь, что самое впечатляющее в моей работе? Я записываю альбом, а люди слушают и оставляют комментарии вроде: «Миленько». Или просто: «Круто». И всё. Честно, меня это шокирует, тревожит, оставляет в голове кучу вопросов.

Илья Засечкин

— То есть тебе не всё равно, что люди думают о твоем творчестве?

— Не столько обо мне и моем творчестве, но о том факте, что ты записываешь невероятный, взрывной, просто охренительный альбом, восхитительный и ужасный, полный отчаяния и оптимизма одновременно. А потом видишь рецензию на эту запись по соседству с какими-нибудь U2… В общем, я пытаюсь нажать на ручку слива, лопнуть этот пузырь, в котором мы живем.

Публика для меня однородна, но у каждого свой собственный путь, и ты не можешь на это повлиять. Например, только что я прекрасно общался с журналистом, а завтра прочитал написанную им рецензию и понял, что он ни в чем не разбирается, и я перестаю уважать его. Другой хороший пример — это всевозможные премии, такие как Mercury Prize. Я отношусь к ней без уважения, и мне наплевать, как это работает, кто кого судит и за что присуждает эту премию. Но получить её все равно было бы здорово. Всё в музыке фальшиво… Но что хорошо, её ведь нельзя потрогать или увидеть, она невидима.

— Оценки, которые те же Pitchfork или NME ставят альбомам — абстрактные цифры. Но они важны, потому что для многих они играют роль фильтра всего этого дерьма и шума, о котором ты говоришь.

— Да мне всё равно наплевать. Понимаю, что в определенном смысле это полезно, и всё же… Мне кажется, музыкальная индустрия очень хороша в том, чтобы изобретать всё новые и новые способы отвлечь слушателя от главного. А в итоге, когда ты просматриваешь очередной топ-100, ты понимаешь, что перед тобой фальшивки.

— Как на протяжении карьеры менялось твое отношение к музыкальной индустрии: до популярности и после, когда ты стал выпускать альбомы, попадающие в топ чартов британского Billboard?

— Нет, знаешь ли, я никогда не попадал в топ британского Billboard, я вообще никогда не был успешным в этом смысле. Думаю, разница в том, что когда мы начинали, было безумно интересно, мне было 20 с небольшим, и я делал записи для таких же 20-летних на лейблах, которые управлялись 20-летними. Потом я летел в Москву играть DJ-сет по приглашению таких же 20-летних, а дальше мы все вместе отправлялись к сверстникам в Ванкувер. В общем, всё было так… Может быть, это в природе человека, но эта история очень быстро испортилась.

Илья Засечкин

— В 90-е?

— Да, именно тогда. Потому что раньше танцевальная музыка была доступной. Все вечеринки были бесплатными, проводились где-нибудь… да в том же лесу. Все забивали стрелку, узнавали, кто и где мутит, садились по тачкам и ехали отрываться. Представь, ты приезжаешь на какую-нибудь парковку, ждешь пару-тройку часов в машине, а потом добрых три сотни тачек отправляются оттуда прямиком в лес. Властям это не нравилось, и они запретили такие сборища. Затем эта же культура расцвела в клубах, и всё изменилось. Все эти вечеринки от Red Bull, Bacardi и прочего дерьма… Мы продались.

Я стою на эскалаторе где-нибудь в Китае и слышу свою музыку, то же в фойе отелей, ресторанах, как сейчас. И вся эта музыка об одном и том же: «Эй, расслабься, всё хорошо, ты в надежных руках, и это клёвое место». А еще деньги… Люди «наверху» делают все возможное, чтобы заработать еще больше, и им попросту насрать на тех, кто «внизу». Вот в Англии журналистика — это не самая высокооплачиваемая работа, и качество материалов постоянно падает. Сколько интервью я ни давал DJ Magazine, к примеру, эти ребята всегда задают одни и те же вопросы. Представляешь, одни и те же на протяжении 15 лет?

— Возможно, они ждут новых ответов?

— Ха, не думал об этом! Но всё равно, все постоянно борются. Все: журналисты, издания, магазины, продающие пластинки, — кто угодно, кроме богатеев. Ведь всё это призвано отвлечь нас от главного: мы создали систему, которая нас убивает. И если мы не прекратим кататься по всему миру, играя для этих ребят, мы все попросту сдохнем.

— Чувствуешь ответственность?

— Конечно, абсолютно! Я очень сильно ее ощущаю. Раньше выступал раза 4 в неделю, а теперь и 10 сетов в год не отыгрываю. Но да, я по-прежнему издаю пластинки и рассылаю их по всему миру. А еще я живу в Англии и подчиняюсь правительству, поэтому осознаю, что вот сейчас я отыграл у вас в Москве, а потом уплачу налог, и мое правительство на эти деньги сбросит на кого-то бомбу. Но у меня двое детей, мне надо оплачивать их образование, еду, коммуналку, так что я должен работать и приезжать в Россию. Я — часть программы.

— Всё так плохо?

— Все очень плохо, но я оптимист, и поэтому я здесь и прямо сейчас говорю с тобой.

— Это ведь часть твоей работы, не так ли?

— Не совсем, я не только заявляю о проблеме, описывая её, я предлагаю решение. Я показываю бомбы, не сбрасывая их на людей, я ищу другой способ их применения — например, в качестве музыкальных инструментов. Давайте слушать звуки взрывов и танцевать под это! Создание — это всегда позитивный процесс, и я знаю, что так я меняю мир к лучшему. К сожалению, мы всё еще не можем признать, что создали абсолютно невыносимую систему. Я тут был в Санкт-Петербурге, и знаешь, вода в холодильнике отеля была из Италии. Россия — самая большая страна в мире, и я уверен, вы можете позволить себе собственную воду. Ну, растопите немного снега, отличная же вода будет, чистая.

— Думаю, что она из Италии, потому что ты можешь потратить на нее большие деньги.

— Да, но это же безумие! Это смерть. В этом нет ничего хорошего, ну кроме того, что кто-то на этом зарабатывает. И это тоже плохо. Дикость. Я лучше воды из-под крана попью.

— Может быть, все не так плохо, когда у тебя есть выбор, какую воду пить: российскую или итальянскую. В России полно музыкантов, но мы пригласили тебя — та же история.

— Выбор — это плохо, это вообще худшее на свете.

— Но выбор дает опыт!

— Это фиктивный, ненастоящий выбор. Выбора, на самом деле, нет. Людям всё равно, что пить и всё равно, что слушать — они и без меня отлично оторвались бы в субботу.

— Дело ведь в контексте. То, что я знаю, кто играет в субботу, дает мне совсем другие ощущения.

— И что в этом хорошего? Не лучшее использование ресурсов — прийти и слушать меня. Представляешь, сколько топлива было потрачено, чтобы я был здесь и сыграл для вас?

— Ты здесь, чтобы изменить мир к лучшему!

— Черт, ты прав!

— Так что я за итальянскую воду в холодильниках и за твой сет в субботу.

— Надеюсь, что в этой аналогии я не являюсь водой! (смеётся)

Илья Засечкин

— Давай вернемся к музыке. Что из опыта DJ ты привнес в свое нынешнее творчество?

— Думаю, такое понятие, как меритократия, когда ты понимаешь, что что-то стало популярным, потому что это хорошо. Танцевальная музыка хороша, это очень демократичный медиум — если она может заставить людей начать танцевать, они начинают танцевать. А заставить людей танцевать под визг резаной свиньи или взрывы — это, знаешь ли, дорогого стоит. Люди не знают, откуда эти звуки, но продолжают получать какой-то опыт. В этом есть доля риска. И это круто, потому что мне 43, а я работаю и делаю всё это. Нелегко 5–6 дней в неделю вставать спозаранку и везти детей в школу, затем возвращаться, заниматься домашними делами, работать, а потом лететь куда-то, чтобы в субботу ночью повеселить публику, оставаться на ногах до 5–6 утра и снова лететь, теперь уже обратно домой. Чем старше становишься, тем сложнее делать такие вещи. Но мне это нравится. Хотя всегда есть риск, что ты сделаешь что-то не так, сыграешь не то, и людям это не понравится. Конечно, я мог бы сидеть дома и записывать музыку в полном спокойствии, но куда интереснее выбраться и рискнуть всем.

— Когда я слушал твой последний альбом Scale, я подумал, что это как раз домашняя, очень личная музыка. Твои клипы как бы подтверждают мои мысли, ты там повсюду один, спишь или просто сидишь в машине. Ты как будто пускаешь слушателя внутрь, в свою зону комфорта, чтобы спасти его от внешнего шума.

— Я бы заменил слово «комфорт» на «честность». Но, действительно, это скорее эмоциональное высказывание, нежели документальная запись. Предыдущие пластинки я делал именно как документалки, а эту наполнил эмоциями, чувством, каково это — быть живым сегодня.

— Тогда, может быть, новая музыка кроется внутри, а не снаружи.

— Но тогда это, вероятно, самая скучная пластинка за всю мою карьеру! Ну, по крайней мере, года за 3–5. Мне нравится, как она сделана, но дело в том, что она не обо мне, как о личности. Это вообще самый большой миф о капитализме — мол, что он о частных лицах, индивидуальностях. На деле он о том, как взаимодействовать друг с другом, и как этому научиться. Меня достало, что музыканты постоянно говорят о том, что они чувствуют. Это ни к чему не ведет. И эта запись такая же, она создана просто для того, чтобы слушать. А вот следующая моя работа будет о другом. В истории искусства уже не раз встречалось нарисованное обнаженное тело. Теперь время для следующего шага: звуки обнаженного тела, запертого в комнате на 12 часов с одним только микрофоном. Человек будет ссать, срать, есть, спать. Это реальный шок! И мы это сделаем.

— Но ведь Оно и Леннон делали нечто подобное 50 лет назад, а итальянские футуристы — 100 лет назад.

— Конечно, моя работа — часть традиции, но перечисли мне хотя бы три записи, на которых кто-то просто писает? Вот в чем соль для меня, я хочу дать людям услышать то, чего они никогда не слышали. Они слышали звуки тела Джона Леннона или кого-то еще, но не анонима. Я вот никогда раньше не слышал, как кто-то ест, спит или испражняется. И, на мой взгляд, это то, чем должна стать музыка — она должна выходить из зоны комфорта, быть неудобной. Безусловно, как и всё в искусстве.

— У тебя уже есть подобный опыт, целый альбом из звуков человеческого тела (Bodily Functions, 2001 — прим.).

— Да, но эти сэмплы посылали мне незнакомцы, всё это разные тела, и совсем другое — слушать звуки одного и того же человека целый день. Мне кажется, это то, чем примечательна музыка сегодня — мы можем сделать музыку из чьих-то испражнений в буквальном смысле этого слова. Опять же, я обожаю звуки фортепиано. Играть на этом невероятном инструменте — удовольствие. Но сейчас этого недостаточно.

— Да, Scale совсем про другое, он как будто подводит черту…

— Да, это словно каникулы в уютном доме с вкусной едой и всем прочим. Scale — об удовольствии и получении удовольствия от акта творчества. Но мне кажется, что людям скучно слушать такие записи. Мне нужно усложнить всё, даже для себя. Я должен писать музыку, которую было бы тяжело слушать самому, и у меня нет выбора. Я мог бы сесть в углу и играть на фортепиано, но мир катится ко всем чертям, так что я должен что-то предпринять.

Hook выражает благодарность за помощь в организации интервью Британскому Совету.


Originally published at hookme.fm on August 6, 2015.