649

Это случилось в декабре. Число неважно. Потому что в декабрях все числа на один вкус (ну кроме тридцатьпервого, конечно). Я спал глубоким беспокойным сном, когда меня нежно растолкали. Я открыл один глаз и приподнял кусочек одеяла. Рядом стояла жена и как можно менее волнительным голосом сказала: “Вася, поехали”. Мозг, не приходя в сознание, сразу сообразил, куда “мы поехали”. В сознание мозг пришел уже в машине, когда я судорожно стал соображать, как половчее пристегнуть жену, у которой начались схватки. Первые, блин, в нашей жизни схватки. И вот надо жену беременную со схватками пристегивать или не надо? Ночь. Фонари. Сраный снег. Нервная нога на педали газа, которая ненароком то и дело заносит машину в малопредсказуемые повороты. Ехать, ехать, ехать… В какой роддом? Мысль бьется о стенки черепной коробки как крыса, которую пытаются пристукнуть шваброй… В люберецкий? Нее, там вечно бардак. Поехали в Москву! А куда? На МКАД будем сворачивать? … пока выясняли, уже проскочили… в этот? Черт, там чистка! “Уууу, ссссуки, не хватало роды ночью в декабре в машине принять” — бьется эта крыса в голове. Поворот, поворот. Переулок без фонарей. Шлагбаум. “Открывай, не видишь..?”… Открыл. Так. Приемный покой. Дверь закрыта. Стучу в дверь. Да вы охерели там спать? Вы ж на дежурстве! Открыли. Сонная мятая неводовольная рожа. Мы ей еще потом спасибо будем говорить, но это не сейчас, не сегодня. Не сегодня… Как же тянется время… Мысль застыла, как крыса перед последним прыжком… “Идите. Мы сообщим”… Кто сообщит? Кому сообщит? Как сообщит? Пытаюсь добраться домой… В руках пакет. Нахер мне отдали пакет то? Руки трясутся… Руки… Дыши глубже, как учили. Так. Дом, квартира, кровать… Машину не закрыл. Да хер с ней, не до того… Полтора часа ворочаний с телефоном в обнимку… А если вдруг… Не, не может быть. Статистика за нас. Как так то! Миллионы рожали! Миллиарды! А тут что? И тут всё нормально будет… Цивилизация же. Не Руанда какая! Не, все равно не засну. Водки. Водки бы. Водки… Сколько на часах? Два часа забытья. Сел в кровати. Прислонился к холодному бетону спиной. Закурить бы. Жаль бросил давно… Звонок! Городской, черт, почему городской? Что? Мальчик? 4700? А! Аааа! Ааааааааа!!!

-прошло почти два года. Самый конец ноября-

Федя, родной, ты чего такой бледный? Живот? Вот горшок, посиди. Болит? Прямо сильно болит? Где болит, заяц? Тут? Точно тут? -поиски телефона поликлиники. Звонки. Звонки. Снова звонки. О, скорая, детская, неотложка, да, нет, температуры нет, жалобы, да, приедете?-

-Бледный Фёдор смотрит в глаза с какой то запредельной надеждой. Вы ж родители. Вы взрослые. У меня ж так в первый раз болит. Я боюсь. Я не знаю, чего боюсь больше, своей боли или ваших лиц. Кто эти дяди? Я с ними не поеду. Папа, почему они меня трогают? Папа, папочка, почему ты не поедешь со мной? Папа…-

Меня будто ударило током и перенесло на два года назад. Сраная ночь. Сраная зима. Нервная нога на педали газа. Спокойнее, спокойнее, вот они. С маячками не потеряешь. Пробка. Блядь, ебаная пробка! Бараны, ну скорая же, пустите, сссуки, куда ты подрезаешь, тварь! Больница Святого Владимира. Почему так далеко? И запарковать негде, всё занято. Стоп, нашел, переулок, паркуй! Бегом, бегом, бегом… В приемном уже нет. А где? Девятый этаж… Как же долго едет лифт! Застрял что ли? Ну же! … не пустите? Как не пустите, я же отец! В смысле “нет врача”? Я за себя сейчас отвечать перестану! Всё, всё, спокойно. Дыши глубже, как учили. Закурить бы. Да где теперь закуришь. Снова домой. Сквозь эти пробки, снег, неосвещенные переулки… Заснуть. А как заснуть? Засни, попробуй.

-через три дня-

Папа, папочка! (прижался. бледный. тощий. дрожит.) Как тебя тут кормят? Меня не кормят. Как так?
 У дежурной выяснилось, что врач осовбодился за четыре минуты до смерти Федора. Инвагинация кишки. Говорят, такое бывает. Говорят, что если бы не какое-то запредельное стечение обстоятельств, то он бы просто умер без затей. И выдали бы папе детский труп на руки. Спасибо реформе здравоохранения. И респект хирургу, который просто из чувства долга решил просмотреть вновь поступивших выборочно повторно, хотя мог бы идти домой. В итоге хирург остался на всю ночь и половину утра, чтобы сделать подряд две операции с перерывом. Потому что ребенку при инвагинации без перерыва никак нельзя. А за время перерыва он просто безостановочно орал, потому что никакая анестезия помочь не в силах и при таких операциях её и не сделать толком. И теперь двухлетнему сыну нельзя было есть минимум две недели. Ну как нельзя, можно ложку овсянки на воде. Три раза в день. Ребенку. Вы пробовали есть по ложке овсянки три раза в день? А объяснить двухлетнему ребенку пробовали, почему его не кормят? Дежурные сестры с плохоскрываемыми слезами рассказали, как он бегал за разносчицей по коридору и просил: “тетя, тетя, дай каши”… А через год загремел снова. В другую больничку. С другой напастью. А еще через год родился второй сын… Если бы не лысина — был бы сейчас седым.