«…ЗАДЫХАЯСЬ ОТ ЗВЁЗДНОЙ ТОСКИ»

Володе Белову выпала судьба с ранней юности оказаться на краю жизни. Ощутить её скоротечность, мимолётность и завораживающую притягательность. Прикоснувшись к небытию, обжечься о бытие. Большую часть своей жизни он боролся за себя, отчаянно цепляясь за пролетающие мгновения. Оттого Время в нём замедлило неуёмный бег, и сумел он просуществовать немного больше, чем обещали врачи.

В тринадцать лет на дроворубе ему берёзой переломило позвоночник. Молодой крепкий паренёк, только-только начинающий жить, оказался беспомощным инвалидом. Для него эта катастрофа — вселенского масштаба. Внешний мир съёжился до размеров комнаты. Без посторонней помощи выбраться из дома на улицу было невозможно, да к тому же и опасно: любая простуда отзывалась в отбитых почках острой незатихающей болью.

Белов крайний справа. Ещё до травмы.

Слава Богу, что Володя был слишком юн и не знал ещё «взрослых» способов борьбы с такой бедою. Он ещё не умел по-мужицки впадать в депрессию, заливать горе горьким зельем и сражался за жизнь так, как сражается раненый зверь — до последнего. Чтобы существовать со сломанным позвоночником, надо было безжалостно переломить настоящее, свою судьбу на «до» и «после», и это «после» должно быть совершенно иным, имеющим свой смысл — позвоночный столб, скрепляющий бытиё в единое целое.

Он научился слушать себя, что для будущего поэта немаловажно. Слушать, что происходит в искалеченном организме, каждую секунду, каждую минуту, напряженно, как часовой на границе, опознавать едва заметные сигналы, сравнивая их, предвидеть, что будет через мгновение.

Вслушиваться в себя — тяжёлая внутренняя работа, которая не каждому по плечу. К тому же здесь, как в музыке, надо иметь слух. У Володи Белова такой слух был. Натренированный бедой. С того самого момента, как берёза ухнула ему поперёк спины, появился у него этот редкий талант.

Внешний мир съёжился до размеров комнаты, но бытиё перетекло во внутреннюю вселенную. Жизнь начиналась за пределами искалеченного тела и продолжалась, расцвеченная фантазией, внутри него.

Оттого и всё, что выходило из-под пера поэта, носило неземной оттенок, словно срисованное с инопланетной реальности: более сочное, яркое, выпуклое — более значимое. Слова балансировали на грани символов. Взять хотя бы названия его циклов.

Надо сказать, что цикличность была отличительной чертой творческого мышления поэта, особенно в последний период его жизни. Находя интересный образный строй — ряд образов, связанных воедино, он старался, делать на них, как музыкант, разные вариации. Так возникли такие циклы, обозначенные в книге, как «Атомные фантазии», «Ночь города», «Поэт и дети». Так возник, одним из первых, цикл «Время», куда помимо одноимённого стихотворения входили «На переходе» и другие, не вошедшие в сборник «Стихотворения»

Цикл «Волчьи игры» оказался разбросанным по различным разделам сборника: «Крещенская баллада» вошла в «Полынь и звёзды», стихотворение «Волчьи игры» в «Голос Любви». Обидно, что цикл этот, один из самых последних и мощных, был фактически потерян.

Пять стихотворений цикла «Вокзал»: «Вокзальная элегия», «Ты о любви мне что-нибудь наври», «Бездомные», «Вокзал», «В давке вокзальной воры и судьи» — вошли в «Ночь города», составив большую часть этого раздела. «Элегия» и «Кто» попали в «Полынь и звёзды».

Его любовная лирика, обращенная к конкретным адресатам, также группируется в циклы стихотворений. Самыми условными, объединёнными тематически, являются первые два раздела — «Полынь и звёзды» и «Голос любви».

В «Полынь и звёзды» включены произведения разных лет жизни поэта: от самых ранних до самых поздних, хотя основная часть стихов — написанные до конца 1979 года, до времени нашего с ним знакомства: все я их тогда и услышал, и запомнил. Володя обозначал их коротко — «Деревенские». Силу он их знал, но относился к ним прохладно — как к чему-то уже освоенному.

– Деревенские стихи — лучшее из того, что я написал, — говорил Володя, — но повторяться не хочется, не интересно.

В нём жило неуёмное желание найти свой, ни на кого не похожий образный ряд. Отсюда и «Время», и «Вокзал», и «Атомные фантазии», и «Волчьи игры». Отсюда и предельная мобильность в поисках, и феерическое преломление реальных событий в абсолютно обнажённую, зримую реальность.

Название первого раздела книги «Полынь и звёзды» напрямую связано с начальными стихотворениями: «Цветёт полынь» и «…задыхаясь от звёздной тоски». Цветущая полынь — это символ жизни поэта. Она горька, трагична, но цветёт, как всё живое, вопреки не свободной от тела душе, вопреки тлену и свисту прострелянных крыльев.

Но это горький дым отчизны,

Как святость — не отринь!

Чего ж просить ещё у жизни?

Цветёт полынь…

Цветущая полынь — это горькое бренное бытие искалеченного тела, с чем смирился поэт и от чего вечность воспринимается во много раз острее:

…задыхаясь от звёздной тоски,

сквозь гвоздями пробитую крышу, –

музыку звезд, обжигая зрачки, –

лицом запрокинутым слышу!..

«Полынь и звёзды» — это жизнь и мечта, бренное и вечное, то и то окрашенное трагическими красками, обжигающее поэта, заставляющее чувствовать мир рельефнее и ярче. Почему? Может быть, потому, что только через познание крайностей бытия дано ощутить его многообразие, через приближение к смерти понять цену жизни. А может, потому, что человеку, научившемуся слушать себя, не так уж трудно услышать и «музыку звёзд».

Мир внешний, черенком пересаженный в его вселенную, вырастал в огромное ветвистое дерево, и стихи его — всего лишь являлись отражением этой фантазии. Володя жил в словах, так как жизни реальной было слишком мало. Он переселялся в стихи и надеялся хоть какой-то частью остаться там навечно: поэзия ассоциировалась у него с бессмертием. А как ему хотелось жить, зная, сколько отпущено! От весны до весны тянула свои слабенькие ручки его надежда. От весны до весны пробирался он по бездорожью судьбы, каждое мгновение готовый к неотвратимому. Обыденно это называется мужеством, когда человек встаёт перед бедой в полный рост, и часто сила его растёт по мере того, как увеличивается напор рока. Человек вырастает, сопротивляясь беде, и становится выше и сильнее тех, кто благополучно и безмятежно существует невдалеке.

Володя никогда не давил на жалость, ему больше по душе было участие, когда помощь шла от равного к равному, да и сам он никогда не смотрел на другого человека, даже самого никчёмного, свысока. Он был стихийно, по-деревенски демократичен и признавал право каждого на жизнь, на творчество, исходя из того, что сам он существует и творит милостью судьбы.

Хотя Белов был старше нас на целое десятилетие, почему-то он воспринимался нами как ровесник. В отличие от своих одногодков, обременённых семьёй, работой, он не потерял детство, не утратил восторженного ребячьего видения мира. Хотя, вроде бы, и семья у него была, и не одна, и самостоятельная взрослая жизнь — совсем не такая, как у нас — ещё только готовящихся жить.

Детство не выветривалось из него, потому что он существовал иным, особым порядком, далёким от обычного. Где бы Володя ни жил, он «прилипал» к окружающей действительности, впитывал её в себя, растворял без остатка. Она прорастала сквозь слова, строки, и становилась донельзя близкой. Поэт умел почувствовать главное, самое важное.

В его деревенских стихах постоянно присутствует тема тишины. Тишина — это то, что царит в мире, несмотря на все проделки и потуги человеческие. До и после тебя. Да и в бытность твою. Но посмотрите, сколько ипостасей этого состояния нашел Владимир Белов! Так в стихотворении «Оглянулся — падает звезда…»

Лунная сухая тишина.

Сумрак шалаша.

«Лунная» тишина понятна, но почему она «сухая»? Логически это объяснить невозможно, и только интуитивно понимаешь, что слово это на месте и лучше не скажешь. У Владимира Белова был такой приём: переносить признак с одного предмета на другой, исходя из общего состояния. «Сухой» могла быть солома в шалаше, подстилка, но «сухая» тишина — это и тишина, лишённая звуков, абсолютная, такая, которую не разрушает даже пение птицы «на заречной стороне.

В стихотворении «Август» состояние тишины передаётся через ритмику стиха, через его членение:

Цезура посреди строки и лесенка не дают взгляду разогнаться. Повтор «на заре сегодня» и «на заре сегодня на заречных плёсах» воссоздают монотонно движущуюся по замкнутому кругу неизменную реальность. Даже жизнь здесь — тишина. Безмолвие и постоянство. В первом четверостишье появляется традиционный для этого периода творчества образ полыни — горечи судьбы, отчего «по всей округе — горько и светло» и тишина у пустых околиц пахнет «спелою калиной сладковато-горько». Образ бездонного неба над полями наслаивается на образ тишины, делая её бесконечной. Оказывается, тишину можно не только ощущать на ощупь (сухая), но и на запах и вкус (сладковато-горько).

Надо сказать, что тишина как состояние природы описана и передана во многих стихотворениях поэта, хотя слово это и не произносится. Это константа сельского мира, подтекст большинства его деревенских стихов. В стихотворении «Красноглазое солнце вдали…» тишина способна рождать звуки, осыпаться:

И хрустит, и звенит тишина,

Осыпаясь на звёздное поле…

В стихотворении «Заречное поле» тишина обретает цвет:

Осталось лишь поле, да небо,

Да звон голубой тишины…

В стихотворении «Этюды детства» тишина становится хлебной — «Пахнет хлебной сухой тишиною».

Тишина и туман…

От сырых луговин –

Кобылиц предрассветное ржанье…

И промокли

зелёные юбки талин.

И от трав — голубое сиянье.

В стихотворении «Юлит ручей у городьбы», как человек после операции (как это всё это было близко Володе!),

…спит под солнечным наркозом

На желтых нивах тишина…

Вслушиваясь в мир и в себя, поэт ощущал мироздание, его огромность, величие и беспощадную малость, незащищенность человеческого бытия. Бесконечность вселенной и бренность живого. Он ощущал время, как нечто материальное, зримое. Неслучайно появление цикла «Время».

Чтоб осознать грандиозность мироздания, необходимо было иметь соответствующую масштабам осознаваемого внутреннюю вселенную. Тишина, свобода от обстоятельств способствовали этому. Умения уходить в себя, оставаться в себе, слушать себя, выработанные годами больничных испытаний, раздвигали пределы внутреннего мира, делая его, как космос, стремящимся к бесконечности. Ограничен он был разве что жизненными сроками да неумолимыми разрушениями организма.

Не говоря уже о том, что целый раздел поэтического сборника Владимира Белова называется «Ночь города», надо сказать, что большая часть его стихов — ночные. Время действия — ночь. Закат или рассвет. Может, это была просто привычка — писать по ночам. А может, только в это время душа его обретала полную свободу, и поэт оставался наедине с мирозданьем. Только ночью он мог слушать себя и тишину и, как цветок распускается с первыми солнечными лучами, безбоязненно открывал с наступлением темноты свою душу бездонному покою вселенной.

И ещё. Володя был человек на редкость ранимый, и жизнь публичную не любил. Он не любил жизнь дневную, так как она была для него, так или иначе, ущербна. Так или иначе, днём он чувствовал себя инвалидом: не просто иным человеком, а человеком с изъяном, лишённым того, что имеют все другие.

Привычка сочинять ночью могла родиться, исходя из бытовых реалий: и когда Володя жил у деда, и в домах для престарелых и инвалидов, и позднее по съемным квартирам и общежитиям, он мог заниматься стихами исключительно по ночам — в одиночестве, никем не нарушаемом.

Говоря же по большому счёту, жизнь его состояла из утра и вечера — волею обстоятельств он был лишён дня, а потому и не любил его как время суток.

День слепил его, потому и цвета в стихах доведены до крайностей, в них нет полутонов, игры, переливов. Так пашня в стихотворении «Юлит ручей у городьбы» «угольно черна». Любимым цветом поэта был красный. Точнее сказать, воспалённо красный, багрово-красный, как незарастающие рубцы: «Машет ветер красными ветками», «Откричали кукушки на красных ярах», «Туман и лес на горизонте красном», «Красноглазое солнце вдали», «И долго краснела под окнами грязь.// И красное солнце садилось в берёзы», «А над речкой пылает, как угли, закат,// Оседая золою в берёзы», «За речкой светятся багряно // Вербяные кусты, //И красный месяц из тумана // Встаёт из темноты», «А над лесами с двух сторон // Воспалены восток и запад», «В багровой пропащей глуши», «Я думаю о том, как ты ушла…// Стонал январь задымленною ранью.// И над глухими крышами села — //Цвело полнеба красною геранью» «И вся она в багровом платьице // В углу багрового дивана».

Из цветов ему очень близок и белый. Может, потому что сам он был Беловым? Это и волосы: «Ушла белокосой девчонкой // Моя одинокая мать», «Как смеялась моя невеста –// косы белые за спиной», «Белокосой колдуньей соседка, // Хохоча, постучала в окно», «Белокосая девочка — где ты?», «Хотел бы я, пылая чубом белым, // Прийти к калитке юности твоей». И природные образы: «За белыми полем — одинокий свет», «И белой совою повисла луна», «Как чайки белые на взлёте –// босые девичьи следы», «И станет белым облаком — вода, // И чёрным пеплом — белое творенье». «Белой ночью на голой стене — // Твой портрет, как пятно золотое». Интуитивно близок ему белый цвет как больничный — цвет докторских халатов: «На мёрзлом белом подоконнике // больничного окна», потому что больница — это надежда на спасение, на избавление от боли.

При всей малоподвижности поэта, его стихи полны динамики, переходов из одного состояния в другое, сложной вязи мысли и чувства. Белов — мастер детали, жеста, он умел поймать и описать тончайшие психологические нюансы:

Ты это понимаешь не вполне…

Так отчего же,

радуясь несмело,

Так зелены глаза твои при мне

И так безвольно

тоненькое тело?

Володя Белов мечтал остаться в слове. Как — наверно, он и сам не представлял. Но, тем не менее, жил стихами, всего себя истово, без остатка вкладывая в строки. Сгорая в них, и не оттого что негде было больше гореть — душа требовала. Во времена свирепого атеизма, кукушонком угнездившегося в душах людских, это была робкая, но надежда на бессмертие. Умирать ведь так не хотелось!

Слово — иная ипостась жизни, оно не живёт, но оно живое. В стихах Володиных звучит его голос, его интонации. Душа говорит — тоскует и радуется, негодует и восхищается. Остаётся только услышать…

Виктор Захарченко

Like what you read? Give Viktor Zaharchenko a round of applause.

From a quick cheer to a standing ovation, clap to show how much you enjoyed this story.