«Избранное» Николая Зиновьева
Недостатки книгоиздания компенсируются достоинствами Интернета. Пока найдёшь книгу — семь потов сойдёт, в Интернете же щёлкнул мышкой — и готово.
Так довелось мне познакомиться с электронной версией книги Николая Зиновьева «Избранное». О поэте этом, к стыду своему, не слышал я до последнего времени, и только благодаря антологии современной поэзии «Наше Время», изданной Борисом Лукиным, познакомился с ним. Далее — прочитал «Избранное».
В аннотации к книге говорится, что «Николай Зиновьев — один из наиболее значительных современных русских поэтов».
С этим нельзя не согласиться, как только прикоснёшься к его стихам. Несомненно, что многие из них войдут в сокровищницу нашей литературы, но всё же… всё же книга оставляет неоднозначное впечатление.
Николай Зиновьев с Кубани, из города с малозвучным для чужого уха названием Кореновск. Районный центр. Там Николай Александрович родился, там живёт. Учился в ПТУ, в техникуме, на филфаке Кубанского университета, но большую часть жизни трудился простым рабочим: грузчиком, бетонщиком, сварщиком.
Как случилось так, что стал он одним из «наиболее значительных русских поэтов» — тайна, о которой и сам Николай Зиновьев повествует неохотно.
«О чувстве Слова вразумительно сказать не могу. Лучшие мои стихи написаны по наитию, не по рациональному подходу»,
— напишет он в предисловии к своей подборке в антологию «Наше Время».
Наверно, это не позёрство: разве может знать человек, как из тысяч районных поэтов судьба вынесла его к высотам русской литературы? Почему именно его путь оказался единственно верным, и можно ли осмыслить его?
В словах живут противоречия. Достаточно почувствовать их и столкнуть лбами — искры полетят из глаз. И дух захватывает. И озарение. Это доступно каждому. Но даровано немногим.
Для этого необходимо особое зрение — внутреннее, то самое наитие. И среди этих немногих, может, только у одного ведёт оно к истине, к живому слову, которому уже дела нет до творца, которое обречено жить вечно. Так из ничего, казалось бы, рождается чудо мысли:
Кладбищенские деревья
За оградками липы и клёны
Вот деревья особой судьбы:
Славят жизнь их шумящие кроны,
Корни их обнимают гробы.
Поэзия Николая Зиновьева мыслительная — в ней мысль рождает образ, а не наоборот, как это было в век метафористики.
В ней мысль рождает чувство, и чувство не сопутствует словам, а вытекает из них.
Это прямая связь с традицией европейской классической поэзии. Найти и сформулировать мысль необычную, неожиданную — главная задача, которую ставит перед собой поэт.
Умение обнаруживать невидимые обыденному разуму парадоксы настолько присуще поэту Николаю Зиновьеву, что он редко расстаётся с этим своим оружием. Большинство стихов его построено по одному и тому же принципу: краткое описание ситуации, и тут же вывод, часто мораль, бьющая не в бровь, а в глаз:
То ли ангел, то ли бес
Простирает сверху руку –
Дождик, падая с небес,
Моет красный «Мерседес»,
Мочит нищую старуху.
Мне уже понять невмочь:
Это жизнь иль доживанье?
Редкий дождь встревожил ночь,
Редкий- редкий, как желанье
Наше ближнему помочь…
В строках поэта — менторские интонации, он — не рубаха-парень, хотя и гордится своей простотой, грешник, но имеющий право — праведник, жрец истины, которому дано видеть гораздо больше, чем обычному человеку.
В строках — боль, но не за себя, а за всех людей, ненасытное страдание, словно душа поэта с момента появления на свет не приемлет мир, потому как чувствует, что с первородного греха обречены люди не радоваться жизни, а страдать, и страдание это есть бесконечное искупление за первое предательство человеческое.
Ощущения эти есть значимая часть сущности лирического героя Зиновьева, воспринимающего через страдание, доходящее порой до мазохизма, свою причастность к миру:
Наконец я дождался вечерней поры.
Зазвенели, столпившись вокруг, комары
И впиваются с жадностью в тело моё –
Хоть кому-то полезно моё бытиё.
И пусть четверостишие это шутливое, окрашенное самоиронией, неудовлетворённостью, но от любви к страданиям совсем недалеко до любви приносить страдания, до жёсткости и жестокости, какой может быть перегнутая, ради красного словца, удвоенная, а то и утроенная правда, которая и не правда уже, а бич пророка:
Интеллигенция
Пусть не всегда была ты стойкой
И горькую пила украдкой,
Но всё-таки была прослойкой,
А ныне стала ты прокладкой.
Неужели всё так худо, всё так обречённо плохо и можно обо всей интеллигенции сказать эти слова?
Неправда это!
Да и сам автор творчеством своим, своим искренним служением поэзии опровергает сказанное.
Похож поэт в этой ситуации на честного сына, обихаживающего свою непутёвую гулящую мать плёточкой. И вроде есть за что, но соразмерим ли грех «праведника», поднявшего руку на существо, давшее ему жизнь, с грехами павшей?
Николай Зиновьев, несмотря на то, что относится к пятидесятилетним, несёт в своих стихах знамя более старших поколений, для которых социализм был главной пристанью жизни.
Эти люди жили и состарились в Советском Союзе, с ним у них связаны самые светлые воспоминания, и на фоне сегодняшнего умаления государства нашего они явственно ощущают мощь и величие Страны Советов. Именно к ним обращается поэт:
О счастливые годы «застоя»!
Белый парус и розовый дым!
О, ты, счастье, простое, земное –
Быть влюблённым и быть молодым.
Никого не хочу я обидеть,
Но никто, — ещё раз говорю, –
Не заставит меня ненавидеть
Незабвенную юность мою.
Стихи эти, написанные в девяностые, сегодня уже теряют свою актуальность, так как ностальгия по советскому строю решительно входит в масс-медийную моду, но стоит ли ради светлых воспоминаний чернить современность?
Странно, но почему-то прошлое для нас всегда светлее, чем настоящее. Так же и сегодняшний день уйдёт в небытие и обернётся для нас своей светлой стороной, и мы будем с радостью вспоминать его, мрачно посматривая на происходящее.
Политические взгляды однозначны и быстро понятны, и делать на них многочисленные вариации не имеет смысла.
Как только Николай Зиновьев отходит от апокалипсических и политических мотивов, строки его наполняются силой:
Вот он, вопрос трёхлетней Люды,
Вопрос, казалось бы, простой:
«Зачем решётки, если люди
И с этой стороны, и с той?»
Удивительное умение увидеть мир глазами ребёнка и задать миру детские вопросы сближает Николая Зиновьева с такими русскими поэтами, как Рубцов, Кутилов, и сама детскость его есть признак большого таланта. Только такой талант способен освободиться от мусора взрослой жизни и посмотреть вокруг чистым, наивным, а потому и глубоким взглядом.
Наверно, поэтому же у поэта так мало чувственной лирики. Его любовь к родине, к женщине лишена страсти и по-детски чиста и высока.
Глава седьмая «И в золотом сиянье дня» — цикл любовной лирики. Он отличается малым объёмом и редкой патетикой, правильностью.
Зиновьев и там праведник, все его стихи — с позиции праведника, а любовь праведника слишком правильна, не отдельна, не особенна, чего с любовью, в сущности, и не бывает.
Даже тогда, когда герой грешен, как в стихотворении «Опять ты пьян. Ну, сколько можно?». Удаются ему лишь притчевые вещи — «Диптих».
Поэзии Николая Зиновьева вообще свойственно притчевое начало. Его строки будят воображение, заставляют мыслить, вернее, домысливать сказанное.
Это очень редкий дар. Поэт не стремится поражать образом, показывая удачную находку, — он заставляет самого читателя развивать сказанное, находить глубину и многозначность в словах. Характерным примером этого является стихотворение «Левша»:
Как-то утром у трактира
(А в кармане ни гроша)
С вездесущим князем мира
Хмурый встретился Левша.
Обнял князь Левшу за плечи:
«Друг! Зайдём? За всё плачу!»
Подковать блоху полегче,
Чем ответить: «Не хочу».
И зашли они… И вышли
На бровях — во всей красе.
Был Левша наказан свыше:
Стал правшою, как и все.
Поэт мастерски владеет строкою. Он легко строит фразу, диалог, создавая образ, но его концовки просто гениальны:
Сколько помню, он такой:
Редкая бородка,
Грязный серенький, сухой.
Лёгкая походка.
Допотопный армячок.
Детская улыбка.
– Здравствуй, Ваня-дурачок.
Как дела?
– Не шибко.
– Издеваются ли, бьют?
Что тому виною?
– Больно много подают…
Как перед войною.
При минимуме выразительных средств, при их внешней простоте и незамысловатости одна последняя строка — три слова! — разворачивает проходную, казалось бы, из вежливости, из жалости, беседу с убогим человечком в полную глубины и смысла притчу.
Дрожь проходит по телу. Ударные концовки эти настолько сильны, что поражают прямо в сердце — трудно найти человека, которого не тронули бы эти строки.
Хотя и мастерство описания ситуации также редкое: стремительно рисуемая картинка, с классической простотой и точностью выводимая, как бы небрежно, без особого труда, автором.
И вдруг бац — вгоняет последнюю строчку, как гвоздь одним ударом по самую шляпку. Совсем как в стихотворении «Мы оба жили в перестройку». Не восхититься этим нельзя.
Хотя Николай Зиновьев говорит о себе: «А вообще-то я лирик по сути», хотя стихи поэта отличаются предельной краткостью (два, три четверостишия — излюбленный объём), его гражданская лирика несёт на себе ощутимый налёт эпики, живописующей страдание народное страдающей от несовершенства мира душой: «Всё это жизнью называя, Не ошибаемся ли мы?..»
И это не только ужасающие картины современности, как в стихотворениях «Христос в России», «Судьба», «Беспризорник», «Пора весенняя плыла», но и темы вечные: «У знакомых — больная дочь», «Стихает свист синиц и коноплянок». Квинтэссенцию страдания, приговор всем нам и себе, в том числе, Николай Зиновьев озвучивает в стихотворении:
Не потому, что вдруг напился,
Но снова я не узнаю —
Кто это горько так склонился
У входа в хижину мою?
Да это ж Родина! От пыли
Седая, в струпьях и с клюкой…
Да если б мы ее любили,
Могла ли стать она такой?
Так ли это? И в какие времена в России нельзя было подвести этот неутешительный итог?
Во многие…
Но это не значит, что во все эти времена не было людей, по-настоящему любящих родину. Сказано красиво, будяще, но не слишком ли жесток и безальтернативен приговор? Не случайно можно встретить в его книге и такое — «Враг народа»:
Боящийся шороха мыши,
Покорный всегда, как овца.
Считающий всех себя выше.
Забывший и мать и отца.
Не ищущий истины — брода.
Прислуга на шумных пирах.
Носящий лишь званье «народа»…
Такого народа — я враг.
От любви до ненависти — один шаг. И от этой ненависти, как и от любви отдаёт детскостью не в лучшем её качестве. Недаром говорят, что дети бывают бессознательно жестоки и в своей жестокости предельно непримиримы.
Они не осознают своей греховности, а потому в суждениях и действиях безапелляционны. То, что способен простить взрослый, не простит ребёнок.
Но поэт, при всей своей детскости, всё же не ребёнок. И он не может быть отдельным от народа, иначе теряется смысл его деятельности — для кого?
И как ужасно звучит отклик Зиновьева на блоковское «О, Русь моя! Жена моя!»
Я не скажу тебе: «Жена»,
Я говорю: «Мне лик твой жуток,
Страна Рублёва, Шукшина
И восьмилетних проституток!»
Стакан прирос к твоей руке,
И лучшим чувствам нет работы.
И гаснет с эхом вдалеке
Вопрос: «Россия, кто ты? Кто ты?!»
Поэт Николай Зиновьев соединил в себе удивительное умение слагать слова с недостатками и пороками нашего времени, талант немереный с отсутствием всякой меры: хлестать, так хлестать, как того самого бомжа — за кольцо колбасы из «А я видел, как били бомжа»; ненавидеть мир, так ненавидеть — только за то, что он не идеален, как будто Бог не сотворил его таким. (Кстати, это комплекс советского атеистического человека, которому пообещали, что он будет жить в идеальном обществе, и он искренне поверил в это, а потому мир неидеальный ему омерзителен и неприемлем).
Это и, не зная удержу, говорить о Вере, о душе, думая, что поэзия приближает к Богу, но употребляемые всуе слова только увеличивают сомнения и метания.
Это и сострадать, не ведая сострадания: выводить жалких своих героев, падших, подлых, но всё-таки людей, на всеобщее обозрение — полюбуйтесь, какие экземпляры имеются в моей кунсткамере!
Далеко ли это от обычной чернухи? Создаётся впечатление, что Николаю Зиновьеву чернота больше по душе, чем светлые краски.
Разве во времена Фета и Тютчева было меньше зла? Но ведь даже Некрасов в своём болении за обездоленных и страждущих не дошёл до проклятий в адрес русского народа и России.
В стихах Зиновьева слышатся кузнецовские мотивы. Особенно это чувствуется в «Ликах и лицах». Но мотивы эти не несут печать заимствования, они органично вливаются в поэтику Зиновьева, о чём говорит пронзительное стихотворение «Перед встречей»:
На ветру дрожит осинка,
Хлещет веткой по глазам:
Не гляди, как гроб из цинка
Из Чечни летит в Рязань.
Но летит под небесами
Гроб и воет, и свистит.
А навстречу из Рязани
Материнский крик летит.
Сердце бьётся, время мчится.
Боже правый, сохрани,
Чтоб не видеть, что случится,
Когда встретятся они.
К концу книги тяга к парадоксам и однотемье лишают стихи поэтической игры, создавая эффект заевшей пластинки. Структурно и тематически стихотворения повторяются, исчезает новизна восприятия. Возможно, это всего лишь навсего снижение качества строки, становящейся просто хорошей, крепкой, отчеканенной, но не гениальной — предсказуемой, а потому и утрачивающей эффект открытия и откровения.
Возможно, просто усталость читателя от однообразия.
Но не бывает дыма без огня, и без сомнения можно сказать, что поэзия Николая Зиновьева для русской литературы — явление. Явление, заслуживающее самых лестных оценок.
Те же вопросы, которые возникли, — не поэтического, а идейного характера, это то, с чем можно и не согласиться, но признать право автора на слово.
Признать его право быть сыном своего времени — безжалостного и сентиментального, одновременно, тянущегося к свету, но всё более и более увязающего во тьме, страждущего тепла и искренности, но исходящего холодом и патетикой.