Не продаётся вдохновенье,

но можно рукопись купить

писательские байки

История эта — чистый вымысел. Правда в ней, как кочки на болоте, торчит из воды то тут, то там. Между этими кочками попытался я провести причудливую линию, чтоб воссоздать картину происходящего. Получилось — больше наврал, хотя кое-что напоминает реальность.

До чего женщина додумается, на то ни одному мужику соображения не хватит. В таком уж направлении двинулась человеческая история, и ничего не попишешь. Женский пол нынче стал куда проворней мужского в делах обыденных, а уж в необыденных, требующих тонкости и деликатности, выдаёт такие фортеля, что только успевай рот разевать.

Катенька Лептинская, девушка зрелая, но не лишённая высоких порывов, увлеклась сочинительством стихов. Ничего необычного в этом, кажется, и нет, на первый взгляд, а вот на второй… Конечно, если б были у неё семеро по лавкам, мал мала меньше, подобные глупости и в голову не лезли бы.

Но поначалу, пока сердце в груди ёкало и душа, как бабочка, порхала от одного только взгляда, невзначай брошенного, от прикосновения неосторожного, она избегала детей, а потом, когда стала относиться к противоположному полу рациональней, дети стали избегать её. Как и временные мужья, которые поживут-поживут да и растворятся, словно и не бывало их.

По профессии Катенька была фармацевтом, и к литературе ещё со школьных времён питала чувства не то что равнодушные, но весьма прохладные. Но бывает и на молодуху проруха…

Откуда это взялось, непонятно, но фантазия её начала бурлить, как бак с водой на дышащей жаром плите. Порой за ночь глаз сомкнуть не могла: слова так и лезли в голову, так и лезли — словно в аптеке, в окошечко, очередь за дефицитным лекарством.

Кончалось тем, что Катенька, проклиная вселившуюся в неё страсть, зажигала ночник и, лёжа в постели, начинала лихорадочно записывать в блокнот обуревавшие её фантазии.

Когда же их накопилось прилично — более трёх десятков блокнотов, заявилась с рукописями на литературное объединение при Дворце культуры «Газовик». Почему туда? По вполне простой причине — другого литобъединения рядом не было.

Народ, надо сказать, собирался там затхлый, с душком, рухлядь, а не народ: холостяки — бронтозавры окаменевшие, да дамы потустороннего возраста.

Катеньке поначалу на них смотреть-то было неприятно, не то, что сидеть рядом и разговаривать.

Собирались они вместе много лет, и не одну шею друг у друга перегрызли, и потому приход её всколыхнул болотное царство.

С неожиданной для своего ветхого состояния энергией набросились литобъединенцы на три десятка блокнотов и листка на листке не оставили.

Катенька только успевала записывать их правки. Продолжалось эта вендетта месяца два. Поначалу бедолага еще что-то пыталась переделывать, но потом, так и не поняв, почему так плохо, а так нельзя, стала носить одни и те же стихи на обсуждение по нескольку раз.

Ей вновь и вновь делались замечания, но Катенька уже не обращала на них никакого внимания.

От природы она обладала богатым воображением, ей нравилось находить яркие образы, неожиданные словосочетания, не нравилось же — впихивать слова в строки, мучиться над рифмами и размерами. Для неё «хочу» всегда стояло над «надо», а уж тем более — над «так положено».

Потому и всплывавшие в сознании образы Катенька помещала в первые две строки и, не особо себя утруждая, приляпывала к ним любые попавшиеся под руку слова — из тех, что с давних пор в превеликом множестве валяются по обочинам поэтических дорог, сотни раз использованные, затёртые, уже не нужные никому, но, тем не менее, отсутствием которых не может похвастаться ни один стихотворец.

Получалось коряво, без цвета и запаха, и даже Панкрат, худой и желчный юноша в годах, измождённой, но всё ещё приятной наружности, единственный среди литобъединенской братии, от кого Катеньку не мутило, морщил сократовский лоб и молчал, не в силах ничего сказать.

А ведь мог бы! С некоторых пор у Катеньки с Панкратом сложились особые отношения. Произошло всё случайно, под настроение, чудным летним вечером, когда они возвращались вдвоём с литературных посиделок.

Слово за слово — Катенька очнулась под утро в его убогой холостяцкой квартире, где ремонта не проводилось лет двадцать, а вещи были покрыты слоем блестящей на свету, намертво въевшейся грязи.

Она поначалу испугалась: «Боже мой, как я сюда попала?», но потом сказала себе: «Ну, и что? Не замуж же я за него выхожу…» — и после никогда не жалела, что судьба связала её с этим опустившимся неудачником.

И хотя оба были свободны, встречались любовники тайно — Катенька стыдилась своей нелепой связи и перед своими знакомыми, и даже перед ветхими литобъединенцами. Стыдилась, но ничего поделать с собой не могла, раз за разом поднимаясь по заплёванной лестнице в его грязную берлогу с одной только мыслью: «Всё! Это последняя наша встреча!».

Панкрат умел дарить себя щедро, не мелочась, потому что, кроме себя, дарить ему было, в общем-то, нечего. Он не то, чтобы бедствовал, он просто не затруднял себя мыслями о хлебе насущном.

Зачем — когда всегда найдётся добрая душа, способная пожалеть талант, несправедливо обойдённый судьбой. К тому же старички-родители были рядом.

Потому даже проезд в автобусе оплачивала Катенька. Как и всё прочее. И ей было совсем не жалко. Даже приятно.

Однажды в один растянувшийся на несколько месяцев период между его запоями Катенька купила Панкрату ноутбук, чтобы тот наконец-то собрал свои рассказы, которые с давних пор печатал в местных газетах.

– Может, книгу издам, да в Союз писателей, наконец, вступлю, — мечтал Панкрат, светясь от счастья и тыкая непослушными пальцами в капризные клавиши.

В начале очередного запоя Катенька у Панкрата забрала ноутбук, успела.

– Это что такое? — вскрикнула она, увидев его сидящим на диване с безвольно опущенной головой и раскисшей физиономией. — Опять за старое?

– Ну, и что? — ухмыльнулся Панкрат, но ухмылка его оказалась кислой: он и сам понимал, что в очередной раз вырулил на свою вертлявую колею, не сулившую ничего хорошего. — А ты кто мне — жена что ли, чтоб учить меня?

– Чего тебе ещё не хватает? Золотой ты мужик, Панкрат, и голова у тебя золотая, да попусту всё! Всё псу под хвост! Полжизни уже позади, а ты всё одни надежды подаёшь, как школьник! Возьми себя в руки, хоть книгу собери — не будь бабой!

– А ты встань на моё место, — ощетинился Панкрат, — поживи, как я! Когда есть не можешь, спать не можешь, когда внутри — пустыня Сахара! Когда горло пересыхает и горит, а душа волком воет! Для меня водка — это же, как для тебя, дуры, вода. Не выпьешь и сдохнешь!

– Я могу встать на твоё место, — завелась Катенька. — Могу! Хочешь… в Союз писателей вступлю?

– Да ладно тебе, не шути, — отмахнулся Панкрат. Язык его развязался: — Красивая ты, Катюха, и денег у тебя полно, но это ничего не значит — вдохновение не купишь, как и талант… А того и другого у тебя, уж извини, кот наплакал. С твоими стихами только в Доме престарелых выступать. И то недолго, чтоб публика не захрапела. А ты в Союз…

– Вон ты как заговорил, — сузила зрачки Катенька, побледнев, и лицо её, обычно миловидное, стало злым и неприятным. Она молча собрала ноутбук, стоящий на столе, положила в сумку и вышла.

А через полгода на собрании Катеньку принимали в Союз писателей. На обсуждение она выставила две книги стихов, изданные в столице под редакцией известной поэтессы Марлены Бербеевой.

– Не обижайтесь, Катенька, — по-простецки сказала Марлена, сухая юркая старушенция с постоянно дымящейся дешёвой сигаретой в зубах, когда Лептинская привезла ей стихи на вторую книгу, — но оставьте их себе, на потом. Я достаточно намучилась с прежними. Мне будет проще написать всё самой. И это, — она заговорщицки улыбнулась и обняла гостью за талию, — нисколько не повлияет на наши отношения, на оплату, так сказать, моих скромных услуг. Люблю, знаете ли, шефствовать над молодёжью…

В Союз писателей Екатерина Лептинская была принята единогласно. От восторженных речей и откровенных взглядов отбою не было.

– Так-то, милый, — ухмыльнулась Катенька, когда после собрания они с Панкратом вышли на улицу. — Пойдем, отпразднуем мой успех…

Панкрат в очередной раз не пил. Он в очередной раз взялся за составление рукописи своей книги, прилежно стучал по клавишам весь день, а сегодня, как школьник, явился на собрание и весь вечер молча просидел в углу. Наблюдал и глазам своим не верил.

– Это же не твои стихи…– тихо сказал он.

– Ну и что? — Катенька чмокнула губами, послав ему воздушный поцелуй. Она даже не смутилась, услышав то, что знали многие, но никто не решился сказать. — Не продаётся вдохновенье, но можно рукопись купить!

Виктор ЗАХАРЧЕНКО

Show your support

Clapping shows how much you appreciated Viktor Zaharchenko’s story.