«Я ВОТ ВСЁ ДУМАЮ, ЧТО БЫ МНЕ ЕГО ТОГДА НА ПАРОХОДЕ В НИКОЛУ БЫ ПОЗВАТЬ, ОН БЫ ПОЕХАЛ. МОЖЕТ БЫТЬ, И ОСТАЛСЯ БЫ ЖИВ»
Виктор ЗАХАРЧЕНКО
Многие исследователи называют 1964–65 годы очень важными, кто-то говорит — переломными в жизни поэта Николая Рубцова. Помимо своей воли он оказался на родине после исключения из Литературного института.
Конечно, событие анекдотичное: представьте себе, подобным образом исключили бы, ну скажем, Лермонтова. Из Литературного института исключили, а из литературы? Той самой великой русской, ради пополнения которой и было создано это уникальное учебное заведение!
Ну, это к слову. Почему Рубцов поехал в Николу? Возможностей устроиться на работу на большой земле в те годы было множество. И, тем не менее, он едет в глушь Вологодчины. Да, там была его родина, там он вырос, там была его семья, женщина, от которой у него родилась дочь. Но, может, было что-то и другое, что заставило поэта пренебречь всеми прочими вариантами жизнеустройства, что вело его туда, вопреки логике и здравому смыслу.
Интересен на это счёт взгляд Наталии Яшиной, дочери другого известного вологодского поэта:
«Говорят: нет худа без добра. После исключения из института, поселившись в деревне, Рубцов возвращается к своим первоистокам, получает огромный кабинет для творчества: леса, поля, реку, русскую деревню. Все это он видит в разные времена года и в разную погоду. Кабинет, где вместо стен — дали, «виды деревень», стволы берез, осин, елей; вместо потолка — «сияние небес», где, то «солнышко описывает круг…», то «спокойных звезд безбрежное мерцанье…»; а под ногами — «безбрежное болото», грибы, «багряный тихий лист». И родник — родник поэзии. Душа его возрождается… «пробуждается поэзия». Выходит, что село Никольское было для Рубцова своеобразным Михайловским».
Кроме прочего, это было место, лишенное соблазнов. Жизнь, не богатая на материальные блага и события. Скудная, едва-едва сводящая концы с концами. С элементами подневольного колхозного труда и подозрительностью к труду интеллектуальному. И поневоле душа разворачивается на иное.
«По письмам к Яшину видно, что Рубцов тоже был человеком деликатным, застенчивым, и только постоянная неустроенность и, прямо скажем, — нищета заставляли его бунтовать.
Эти лесные дары природы воспринимаются им как дары любви и таланта, красоты. И благодарность его за счастье видеть и принимать эти дары: «И сыплет листья лес, как деньги медные, — Спасибо, край чудес! Но мы не бедные…» Какое богатство!.. Так бывает: когда человек мало уделяет одному, материальному, то воспаряет другое — дух. Он всю свою жизнь — лишениями, сиротством, скитаниями — подчинил тому, чтобы сполна и приумножив вернуть талант, данный ему. «Нищетою богатая…» душа его». (Наталия Яшина).
Поначалу, по прибытию в Никольское, Рубцов видит всё вокруг в радужном свете, строки его светятся оптимизмом и полны неподдельного восхищения. Вот как описывает поэт место своего вынужденного пребывания в письме Н.Н. Сидоренко от 10 июля 1964 года:
«Пишу Вам из села Никольское, куда я собирался. Это бедное, доброе, красивое (правда, немного беспорядочное) село. По вечерам здесь бывает особенно тихо, грустно и хорошо. Люди здесь, как везде, относятся друг к другу по-разному, но мне они почему-то все кажутся почти одинаково хорошими настоящими людьми».
Через пять дней Рубцов пишет Виктору Бокову:
«Пишу Вам из села Никольского, где сейчас установилась великолепная погода. Все время тепло и ясно (удивительно ясно по вечерам), временами пролетают веселые грозы, один раз только была страшная гроза. Село это совсем небольшое, как деревня, и расположено в очень живописной местности: дорога из леса неожиданно выходит к реке, а там, за рекой, плавно изогнувшись, поднимается в пологую гору, на горе разрушенная церковь (мне ужасно жаль ее), возле церкви старые березы, под березами какой-то одинокий крест, а вправо от этой великолепно-печальной развалины по бугристому зеленому холму и расположено Никольское (здесь его называют коротко, Николой). Вокруг села леса, все леса и через леса видны на далеких старинных холмах еще деревни. Простор, дай бог! Небо видно все полностью, от горизонта до горизонта, не то, что в городе.
Сейчас земля пошла плодоносить: вовсю созревают ягоды, встречаются и грибы, правда, еще редко. В лугах косят. Грустно немного видеть, как под косой падают заодно с травой и цветы.
Но как бы ни было сейчас хорошо, это еще не моя пора. Вот ближе к осени, когда пойдут рыжики да малина, да местность, пока что однообразно зеленая, будет приобретать различные яркие цвета, вот тогда я как бы полностью уничтожаюсь (или, может быть, возвышают над обыденным собой) и существую уже заодно с природой, живу какой-то особенной, полной, спокойной жизнью, как сама природа».
Не об этом ли писала Наталия Яшина — жить, полностью уничтожаясь и существуя заодно с природой? Для Рубцова-творца важно было это возвышение над собой обыденным, важно обретение покоя. Но и сам приезд в деревню благотворно повлиял на его творчество. В этом же письме:
«Стихи пишутся вроде бы легко. За несколько дней написал около двадцати стихотворений».
И ещё раз о жителях Николы:
«Люди здесь, в селе, умные, оригинальные, большинство с великолепным чувством юмора, так что, играя просто в карты, например, можно до смерти нахохотаться! Разные люди, добрые и скупые, мрачные и веселые, но все интересные почему-то».
Но уже буквально через месяц после первого письма Сидоренко Рубцов пишет своему литературному наставнику:
«В деревне мне уже стало скучновато. Это потому, что опять в лесу нет рыжиков. Позор какой! Уже несколько лет подряд нету их! А может быть, и вырастут еще. Тогда мне будет веселее.
За это время написал уже тридцать с лишним стихотворений. По-моему, есть там и хорошие».
Однообразие сельского быта после года, проведённого в шумной столице, начинает ощущаться поэтом. Ещё без надрыва, с шуткой, но осязаемо. И даже творческая плодовитость не радует так, как это, казалось бы, должно. Но он ещё в состоянии тонко и с редким лиризмом повествовать о своих огорчениях, и в этом повествовании оптимизма и светлого чувства, не меньше, чем в предыдущих строках. Из письма Александру Яшину от 22 августа:
«Ну, до чего жаль, что в лесу опять нет рыжиков! Недавно в лесу так обиделся на это, что даже написал стихотворение о том, как много бывает грибов: в общем, не смог обойтись без того, чтоб не приукрасить свою лесную жизнь. Иначе было бы очень скучно. Ужасно люблю собирать грибы, особенно рыжики! Когда их много, рыжиков, они так и заманивают в лес! Я беспрерывно вижу их во сне и просто так, перед глазами: мерещатся.
Ягод в лесу нынче полно. Но я больше люблю смотреть на них. Собирать с удовольствием могу только такие ягоды, которые быстро прибывают в ведре или корзине. Ну, есть такие: брусника, клюква, смородина.
Вы знаете, в собирании земляники и малины мне все чудится что-то сиротское, старинное, особенно милое и грустное, даже горестное. В одной старой песне так и поется: «Послали меня за малиной…»
В августе же он сообщает Сергею Багрову, что будет «готовиться покинуть эту святую обитель природы», но и в конце сентября ещё был в Николе. Оттуда он писал Александру Яшину:
«Не выезжаю в Москву в институт потому, что перехожу на заочное. А еще потому нахожусь именно здесь, что здесь мне легче дышится, легче пишется, легче ходится по земле. Много раз ходил на болото. Километров за шесть отсюда есть огромное, на десятки километров во все стороны, унылое, но ягодное болото. Собирал клюкву. Ходил туда до тех пор, пока не увидел там змею, которая на меня ужасно прошипела. Я понял это, как предупреждение. Мол, довольно! И больше за клюквой не пойду. Да и птицы в последний раз на болоте кружились надо мной какие-то зловещие, большие, кружились очень низко над моей одинокой головой и что-то кричали.
…Удивительно хорошо в деревне! В любую погоду. Самая ненастная погода никогда не портит мне здесь настроение. Наоборот, она мне особенно нравится, я слушаю ее, как могучую печальную музыку… Конечно, не любая сельская местность может быть по душе».
А это строки из письма к тому же адресату от 3 ноября 1964 года:
«Пишу опять из села Никольского, где пропадал целое лето. Мне здесь крепко поднадоело, но есть, и правда, большое удовольствие, уединившись в тихой избе, читать прекрасные книжки Льва Толстого — я внял, как видите, Вашему совету и занимаюсь чтением. А еще есть удовольствие для меня в ожидании первых сильных заморозков, первых сильных метелей, когда особенно уютной и милой кажется бедная избушка и радостно на душе даже от одного сознания, что ты в эту непогодную грустную пору все-таки не бездомный…»
Отношение Рубцова к своему вынужденному пребыванию в Никольском начинает с приходом зимы постепенно меняться даже в письмах.
Надо сказать, что в письмах редко кто выкладывает всю правду до конца, чаще многое приукрашивается. То же можно сказать и о посланиях Рубцова. Особенно поэтам — в его задачу стояло не просто излить душу, а излить её поэтически, неслучайно их можно назвать маленькими литературными шедеврами, в которых Николай Рубцов демонстрировал собеседнику своё поэтическое восприятие мира, свои взгляды на творчество.
И если ещё 3 ноября он пишет, что в Никольском ему «порядком надоело», то 18 ноября в письме Станиславу Куняеву, своему московскому приятелю, он уже куда более откровенен:
«Я опять пропадаю в своем унылом далеке, в селении Никольском, где я пропадал целое лето. Это, как я тебе уже говорил, один из самых захолустных уголков Вологодской стороны, — в прелестях этого уголка я уже разочаровался, т. к. нахожу здесь не уединение и покой, а одиночество и такое ощущение, будто мне все время кто-то мешает и я кому-то мешаю, будто я перед кем-то виноват и передо мной тоже.
…Мое здесь прозябание скрашивают кое-какие случайные радости, на которые я не только способен, но еще и люблю их, и иногда чувство самой случайной радости вырастает до чувства самой полной успокоенности. Ну, например, в полутемной комнате топлю в холодный вечер маленькую печку, сижу возле нее — и очень доволен этим, и все забываю. Я проклинаю этот божий уголок за то, что нигде здесь не подработаешь, но проклинаю молча, чтоб не слышали здешние люди и ничего обо мне своими мозгами не думали. Откуда им знать, что после нескольких (любых удачных и неудачных) написанных мною стихов мне необходима разрядка — выпить и побалагурить?»
Здесь важно отметить несколько моментов. Рубцов говорит, что нашёл в Никольском «не уединение и покой, а одиночество». Но ведь поэт одинок в принципе, потому что творчество есть процесс индивидуальный. Чем же одиночество отличается от уединения?
Тем, что уединиться можно от кого-то, но, когда уединяться не от кого, это и есть одиночество. Рубцова начинает раздражать то беспоэтическое пространство, в котором он пребывает. Люди, восхитившие его при первом знакомстве, не понимали того, чем он занимался, потому что для крестьян нет такой профессии на земле как поэт.
Этим, как они считали, не зарабатывают себе на хлеб, и Рубцов, действительно, в этом «божьем уголке» не мог «подработать». Потому он и говорит о прозябании, подразумевая фактическое существование за счёт своих близких. Для любого нормального человека это унизительно.
Нельзя стихи писать изо дня в день. Если их написание предполагает максимальную концентрацию душевной энергии, особое поэтическое состояние, именуемое вдохновением. После таких всплесков важна «разрядка», которая для Рубцова определялась как возможность «выпить и побалагурить». За неимением средств это тоже было затруднительно.
В декабре 1964 года он писал С. Багрову:
«Жизнь моя идет без всяких изменений, и, кажется, остановилась даже, а не идет никуда. Получил письмо от брата из Ленинграда. Он зовет меня в гости, но я все никак не могу сдвинуться с места ни в какую сторону. Выйду иногда на улицу — увижу снег, безлюдье, мороз, и ко всему опять становлюсь безразличным и не знаю, что мне делать, да и не задумываюсь над этим, хотя надо бы задуматься, т. к. совсем разонравилось мне в старой этой избе, да и время от времени рассчитываться ведь надо за скучную жизнь в ней. Было бы куда легче, если б нашлись здесь близкие мне люди. Но их нет, хотя ко всем я отношусь хорошо. Впрочем, хорошее отношение здесь тоже понимает каждый по-своему и все отлично от меня.
Хорошо то, что пишется. Но ужасно то, что так тяжело печатать стихи: слишком много тратится на это время».
Поэт находится на распутье. С одной стороны — усталость от пребывания в деревне, «в старой этой избе», возможность уехать в Ленинград, с другой — что же его держит? Несомненно, семья. Не случайно, говорится о том, что ко всем поэт относится хорошо. «Впрочем, хорошее отношение здесь тоже каждый понимает по-своему и все отлично от меня». Семья, какие бы сложные отношения ни были в ней, всегда привязывает к себе, и потому поэт медлит с принятием радикального решения.
Когда Рубцов пишет о близких людях, это даже и не о семье. Хотя и о семье в том числе. Близкие — это те, кто понимает то, чем ты занимаешься. А таких людей рядом не было.
А вот отрывок из письма Глебу Горбовскому, написанного зимой 1964 года:
« Сижу сейчас, закутавшись в пальто и спрятав ноги в огромные рваные старые валенки, в одной из самых старых и самых почерневших избушек селения Никольского — это лесистый и холмистый, кажущийся иногда совершенно пустынным, погруженный сейчас в ранние зимние сумерки уголок необъятной, прежде зажиточной и удалой Вологодской Руси. Сегодня особенно громко и беспрерывно воют над крышей провода, ветер дует прямо в окна, и поэтому в избе холодно и немного неуютно, но сейчас тут затопят печку, и опять станет тепло и хорошо.
Я уже пропадаю здесь целый месяц. Особенного желания коротать здесь зиму у меня нет, т. к. мне и окружающим меня людям поневоле приходится вмешиваться в жизнь друг друга и мешать друг другу, иначе говоря, нет и здесь у меня уединения и покоя, и почти поисчезали и здесь классические русские люди, смотреть на которых и слушать которых — одни радость и успокоение. Особенно раздражает меня самое грустное на свете — сочетание старинного невежества с современной безбожностью, давно уже распространившиеся здесь».
В этом письме в очередной раз поднимается тема семейная. Люди, живущие под одной крышей, устали друг от друга, совместное бытие лишает поэта «уединения и покоя», столь необходимого для творчества. Быть может, тут сыграло роль и то, что Николай Рубцов, как это ни оскорбительно звучит, был не создан для семейной жизни.
Она тяготила его, лишая главного: возможности писать стихи. Сказать точнее, ему была необходима другая семейная жизнь — с минимальными обязательствами, с правом уезжать и приезжать, когда захочется. Возможно, это было заложено в поэта генетически: достаточно вспомнить судьбу его брата Альберта.
И когда Виктор Астафьев пишет, рассуждая, правда, о другой женщине — о Дербиной: «не такая баба нужна Рубцову, не такая. Ему нянька иль мамка нужна вроде моей Марьи», — можно поспорить с ним. И такая жена, как его «Марья», скорее всего, не сумела бы обуздать свободный нрав поэта. Даже не нрав, а норов.
Страсть к алкоголю, предельная импульсивность и непредсказуемость в пьяном виде — это можно наблюдать у множества русских и нерусских мужчин, это данность очень многих семей. Для Рубцова подобная данность была осложнена талантом, способностью создавать стихи невероятной чистоты и глубины. Как это уживалось в одном человеке? Как обычно. Как всякие добро и зло, испокон веку живущие в наших душах. Сам поэт писал об этом: «Нет, не найдет успокоенья во мне живущий адский дух!»
А наиболее подходящей для Рубцова женщиной, на мой взгляд, была как раз его первая жена Генриетта Михайловна Меньшикова. Как и наиболее подходящим, лишенным соблазнов местом жизни — Никольское.
И зимой 1964–65 года он ещё там. Правда, надо уточнить, что периодически поэт выезжает из Николы. Так Леонид Вересов в книге «Страницы жизни и творчества поэта Н.М. Рубцова» публикует текст протокола совещания Вологодского отделения Союза писателей от 20 октября 1964 года, на котором со своими стихами выступил Николай Рубцов. В этой же книге есть документальное свидетельство участия поэта в семинаре молодых писателей в Вологде в декабре 1965 года. Кроме того, Николай Рубцов регулярно посещает Москву, где продолжает учёбу в Литературном институте.
Тем не менее, основным местом его пребывания остаётся Никольское, единственное место, где он не чувствует себя бездомным.
Из письма Сидоренко от 17 февраля 1965 года:
«Живу по-прежнему. Только по временам все сильнее и сильнее чувствую какую-то беспросветность в будущем. Порой кажется, что я уже испытал и все радости, и все печали. Все сильнее и сильнее люблю Л. Толстого, Тютчева, Пушкина, Есенина».
В этих строках — не отчаяние, не боль, а смирение, столь свойственное русскому человеку самых разных эпох, богатых не только на нищету, но и на куда более страшные невзгоды. Смирение даёт поэту внутреннюю устойчивость и благодарность жизни за те крупицы счастья, которые выпадают на его долю.
Более того, в объяснительной на имя ректора Пименова от 24. 04.65 Рубцов декларирует своё нахождение в Никольском как сознательны выбор:
«С тех пор меня перевели на заочное отделение… меня преследует неустроенность в работе, учете и в быту. Конечно, что есть проще того, чтобы устроиться на работу где-либо, прописаться и в этих нормальных условиях заниматься заочной учебой? Но дело в том, что мне, как всякому студенту нашего института, необходимы еще творческие условия. Эти условия я всегда нахожу в одном деревенском местечке далеко в Вологодской области. Так, например, прошлое лето я написал там больше пятидесяти лирических стихотворений, многие из которых сейчас приняты к публикации в Москве и других городах. Когда я ушел на заочное, я сразу же опять отправился туда, в классическое русское селение, — и с творческой стороны опять у меня все было хорошо».
О том, что жизнь поэта, казалось бы, вступила в размеренную колею, свидетельствуют строки из письма поэта В. Д. Елесину начала ноября 1965 года: «Живу неплохо. Хожу в лес рубить дрова. Только щепки летят!»
А вот письмо Александру Яшину от 19 ноября 1965 года:
«Я давно уже в деревне (по-прежнему снимаю здесь «угол»). Первым делом, как приехал сюда, закинул удочку в холодную реку — ничего не попалось. Сходил в лес — ничего не нашел, кроме замороженных старых масляков и рыжиков. Потом все занесло снегом…
В деревне мне, честно говоря, уже многое надоело. Иногда просто тошно становится от однообразных бабьих разговоров, которые постоянно вертятся вокруг двух-трех бытовых понятий или обстоятельств. Бывает, что ни скажи — они все исказят в своем кривом зеркале и разнесут по всему народу. Так что лучше тут не откровенничать и вообще не отвечать на любопытные расспросы, но все время помалкивать — это ведь противоестественно. Особенно не люблю тех женщин, которые вечно прибедняются, вечно жалуются на что-то, вечно у которых кто-то виноват и виноват настолько, что они рады бы стереть его с лица земли. А у некоторых вообще все виноваты. Столько ненависти в словах некоторых женщин, вернее, все-таки баб, что слушать их просто страшно. Кажется, от «толстовства» в деревне и следа не осталось. Конечно, я знаю и очень привлекательные свойства сельских жителей, но все равно все навязчивей мне вспоминаются слова Сергея Есенина: «Нет любви ни к деревне, ни к городу…» Впрочем, то и другое (деревня и город) мне разонравились не в той помрачительной степени, в какой Есенину. А большинство мужиков деревенских (да и женщин некоторых) я по-прежнему люблю и глубоко уважаю.
В последнее время мне особенно понравилось топить по вечерам маленькую печку. Кажется, век бы от нее не ушел, когда слышишь, как говорят, что вот во второй половине ноября по всей европейской части Союза ожидаются сильные снежные бури. Но мне все же придется скоро уехать отсюда. Ну, что ж, странствовать я еще тоже не отвык. Главное, сдвинуться с места».
«Но мне всё же придётся скоро уехать отсюда» — и Рубцов уезжает в январе 1966 года. Фёдор Раззаков в статье «Звёздные трагедии: загадки, судьбы и гибели. Николай Рубцов» высказывает такую версию событий:
«Тем временем дала трещину и его семейная жизнь. Во многом этому способствовала его теща, которая теперь жила вместе с дочерью и внучкой в Никольском. Каждый раз, когда Николай возвращался из Москвы в деревню, теща не давала ему проходу, ругала за тунеядство, пьянство. Вскоре она перетянула на свою сторону и дочь. Когда жить в одном доме стало для Рубцова совсем невмоготу, он уехал куда глаза глядят».
На чём была основана эта версия, господин Раззаков не указывает. Но не случайно летом 1966-го поэт едет на Алтай — путь на родину ему заказан. Хотя говорить о полном разрыве отношений нельзя, как и нельзя говорить, что Рубцов больше никогда не бывал в Никольском. По свидетельству Г.М. Меньшиковой, «в последний раз в Николу он приезжал в 1968 году, после похорон Александра Яшина».
Несмотря на отъезд из Никольского, Рубцов поддерживал отношения со своей семьёй. Из воспоминаний Нинель Старичковой:
«Будем в Вологде 12, Челюскинцев 41, кв. 2. Гета, Леночка». Эта телеграмма, полученная 11 декабря 1967 года и бережно им хранимая, говорит о встрече у родственников жены, когда своего жилья у Коли еще не было».
Из интервью Галины Мартюковой, взятом в 2000-м году у Г.М. Меньшиковой:
«– А после 1968 года Вы с Рубцовым встречались?
– В 1969 году я ездила в Кириллов на совещание культработников, заезжала к нему в Вологду. Жил он уже на улице Яшина. Я прибралась у него, помыла полы. Он сходил в магазин, принёс еду. Я приготовила обед. К обеду к нему пришли гости. Видимо у Рубцова тогда была подруга Гета. Вот она и пришла с Юрой Рыболововым. Рубцов всё пытался показать, что эта Гета подруга Юрия. На другой день мы с Николаем ходили к Астафьевым.
Летом 1970 года вместе с Леной ездили в Вологду за покупками перед школой. Лена должна была идти в первый класс. Сразу с парохода пошли к нему. Там у него была Дербина. Рубцов говорит: «Познакомься, Гета, это Людмила моя двоюродная сестра». Я говорю: «Очень приятно. Но я знаю, что у тебя нет сестры Людмилы». Она после нашего прихода сразу ушла. Рубцов был очень рад увидеть дочь. Но пробыли мы у него не долго, уехали к тёте.
А последний раз мы встретились в сентябре 1970 года в Тотьме. У культработников был семинар. Занимались мы в Доме культуры. Там меня и нашёл Рубцов. Сказал, что приехал узнать, когда мы с Леной переедем к нему. « Мы не собираемся. Лена пошла в первый класс. Разве, что весной», — ответила я ему. А он говорит: «А я ведь могу жениться». «Женись. Хватит уже одному-то болтаться». И вдруг он говорит: «А я, может, до весны-то не доживу». «Доживёшь, куда денешься». В этот день мы ходили с ним вместе к Баранову Василию Ивановичу. Посидели у Барановых, а потом я ушла ночевать в Дом колхозника. На другой день Рубцов хотел уехать на « Заре» в Вологду, но не уехал. Поехал вместе с нами на пароходе в семь часов вечера. Купил билет мне в каюту, со скандалом, до Усть-Толшмы в каюты билеты не продавали. В каюте кроме нас ехала бабушка. Сидели, разговаривали. Он вдруг сказал, что хорошо бы у нас с ним был ещё сын. И звали бы его Коля Рубцов.
В два часа ночи я сошла с парохода, Рубцов спал. Это была наша последняя встреча.
На Новый год мы с Леной собирались к нему в Вологду. Я уже себе и замену на работе нашла. Но выехать мы не смогли. Все дороги замело, транспорт никакой не пошёл.
А 19 января вечером принесли телеграмму: « 19 января в Вологде скоропостижно скончался Николай Рубцов. Похороны 21 января, телефон…» Подпись: Романов.
На другой день в ночь я выехала в Вологду. Хорошо машины пошли из Верх-Толшмы меня взяли. Ехали мы всю ночь. В Вологде Александр Александрович Романов рассказал, что случилось. Гроб был выставлен в Доме художников. Лицо у него в царапинах было.
Я вот всё думаю, что бы мне его тогда на пароходе в Николу бы позвать, он бы поехал. Может быть, и остался бы жив».