«Я НИКОГДА СЕДЫМ НЕ СТАНУ.

ВЕРНЕЕ — НЕ УСПЕЮ СТАТЬ…»


Живём рядом, а по-разному. По нашим сибирским меркам до Большого Кусеряка от Тюмени совсем недалеко — километров триста с гаком. А кресты там ставят из бруса, какой идёт разве что на постройку домов да бань. Нигде не видел таких.

И тот самый, о котором Володя Белов писал: «Могила деда… Синий крест — закопан под берёзами», стоял еще, как ни в чём не бывало, когда 18 апреля 1996 года ввалились мы шумной нетрезвой ватагой на пустынное деревенское кладбище. Что уж говорить о том, что поновее, тринадцатилетнем — над прахом самого поэта.

Поездка эта, на родину Владимира Белова в Аромашевский район, была предпринята бригадой Тюменского отделения Союза писателей России. Тогда еще организации из бюджета выделялись какие-никакие средства, на которые можно было не только содержать Дом писателей, но и проводить несколько маломальских мероприятий.

В Аромашевском доме культуры состоялась встреча с читателями, некоторые из них еще помнили Володю. Выступили в Новоберезовской средней школе, находящейся в селе, соседнем с родиной поэта, познакомились с его матерью и сестрой Ольгой, посмотрели и на Большой Кусеряк.

А Большой Кусеряк — совсем не большой. Раскинулся, правда, пространно: дома, потемневшие, старые, но крепкие, стоят вольготно, друг от друга далеко, возле каждого — огромный огород чуть не с гектар. Широченная улица змеей уползает в поле и теряется, заканчиваясь у горизонта остовами пустых брошенных изб.

Посередине села единственная достопримечательность — магазин из матёрого красного кирпича, бесстрашно плывущий в будущее еще из 19 века. И магазин, и замком возвышающийся рядом просторный деревянный дом, с резными наличниками, с крытой железом крышей, принадлежали до революции местному купцу, фамилию которого, наверно, уже и никто не помнит.


Побывали мы и на кладбище, на могиле поэта. Кладбище — за деревней, у самой дороги, в березовой роще. Владимир, приезжая домой, часто бывал здесь:

Могила деда…Синий крест

закопан под березами,

Одна осина на бугре

похожа на вдову,

Не лгут на кладбище,

Себя — не мучают вопросами,

Молчу,

И слушаю траву…

Сейчас же сам лежит головой к этому кресту. А на его могиле стоит тоже крест, хотя и похоронен был Володя в самые советские времена.

Могила Владимира Белова

Когда мы возвращались с кладбища, шел густой мокрый снег и в воздухе стояла белая пелена. Тишина была такая, что закладывало уши; ни ветерка, и казалось, что снежные хлопья вовсе не падают, а висят, наброшенные, как покрывало, на надвигающиеся сиреневые сумерки. И над полем, низко-низко над землей, закружил белый лебедь, как будто прилетевший проводить нас. Сердце защемило. Как тут не поверишь в мистику?!


В далёкие семидесятые-восьмидесятые мы были просолёнными до мозга костей атеистами. Вдобавок — так молоды, что ни о смерти, ни о Боге и думать не думалось. Утонули в жизни. Как ныряльщик не в состоянии видеть сквозь толщу воды, так и мы ничего не видели, кроме молодости.

Мы не понимали его, не понимали совсем — даже не то, о чём говорил и писал, другое — ощущение жизни, с которым дышал он. Володя культивировал в себе жизнь героическую.

Какими непонятными были его слова о том, что мужчина сам должен ставить точку в конце, при этом показывался обрез, из которого он собирался поставить эту точку, о том, что хочет быть похороненным рядом с дедом, заменившим ему отца, что крест, а не звёздочка будет стоять над его могилой.

Тут мы иронически улыбались: заврался Белов, совсем дошел до точки — такой непостижимой древностью казался нам этот крест, и даже в мыслях не представлялось, что кого-нибудь, не считая древних старух, ещё хоронят под крестами.

А Володя говорил и говорил о бессмертии, о вечности, облекая в привычные для научного сознания формулы мысли совсем не научные: «Идём через Время вброд. Надежды на берег нет. А с тёмных пустых высот — всё тот же далёкий свет… И тысяча лет пройдёт, Но в белой холодной мгле — никто никого не ждёт. Ни в небе, ни на земле…»

От этого стихотворения, когда читал он его густым, низким, гудящим, как колокол, голосом, продирал озноб. Почти все мы знали его наизусть, но слушали снова и снова с тем чувством, с которым снова и снова человек, стоящий на краю обрыва, заглядывает в бездну.


О чём оно? С первого взгляда, казалось бы, о том же, о чём учили нас в школе, в университете — о мире без Бога. Но была в этом такая надсада, такая боль и одиночество лишённой Веры души, такое неприятие безбожного существования, что дыханье перехватывало. Никак не вязалось это безбожие с безмятежными картинами ожидавшего нас счастливого будущего.

Сегодня стихотворение это не люблю. Может, потому, что с тех пор прошло более 20 лет, и другие горизонты открылись, и под крестами большинство из нас не только лежать собирается, но и на груди их носит.

Но тогда — поразительно, как Володя мог сохранить в себе, пусть и невидимыми, но определяющими всю его жизнь и творчество крупицы православного мирочувствования. Потому и, как истинный христианин, пронёс свой крест до конца — и никакой, слава Богу, точки не поставил.

Жизнь его была коротка, и от нее осталась лишь одна тоненькая, в сто сорок страниц, книжечка, изданная на средства предпринимателя Виктора Зуева в 1992 году, через девять лет после Володиной смерти.

Называется она незамысловато и просто — «Стихотворения» и является одной из первых поэтических книг, выпущенных в Тюмени частным порядком.

На фоне современной печатной продукции выглядит она, конечно, скромно: серая газетная бумага, бледная печать, отсутствие всяких выходных данных. Но — крепко сшита, твердый переплет, удачно составлена.

Составлением ее занималась комиссия по литературному наследию, а попросту говоря — группа людей, хорошо знавших поэта, ценивших его творчество. Публикация каждого стихотворения решалась простым поднятием рук. Не обошлось, конечно, и без споров.

Но, несмотря на демократический принцип, книга оказалась ладно скроена и даже слегка, на мой взгляд, суховата: в нее не вошли некоторые стихотворения, близкие по тематике, в чем-то повторяющие другие — более сильные, которым было отдано предпочтение. Тогда казалось, что еще будет возможность их напечатать, что это только первый опыт публикации беловских стихов. Но, как показало время, опыт этот пока что и последний.

Если стихи поэта, можно сказать, частично опубликованы, то его биография для читателей — темное пятно. Врачи давали ему несколько лет жизни. Говорили: «Дотянешь лет до двадцати». Он прожил тридцать три (27.10. 49–23.05.83). Вот отрывок из письма в издательство, написанного 29 марта 1981 года в областной больнице. В нём поэт рассказывает о своей судьбе.


«Что ж мне написать о себе, о своей жизни?

Половина жизни живу со сломанным позвоночником. Лёжа в кровати, ещё будучи юным парнишкой, активно участвовал в комсомольской работе, писал статьи и стихи в районные газеты, затем публиковал стихи в областных, выступал со стихами по радио и однажды по телевидению. Получал дружеские письма от читателей.

За десять последних лет был вынужден два раза жить в мёртвых домах, то есть в домах для инвалидов, был трижды женат и в итоге — живу один в голой квартире, где по стенам вместо ковров — абрисы знакомых и друзей.

Все эти годы писал стихи, честно отражал окружающий меня мир, вслушиваясь по ночам в гул Времени. Понимаю, что работал как дилетант, капризно дожидаясь вдохновения. И всё-таки где-то тайно все эти годы верил, что оставлю на память людям хотя бы одну неглупую книжку стихов — всё, что от меня останется.

А тело моё медленно, но верно умирает, осталось, кажется, не так уж много времени до обрыва в Вечность…

Не хочу умирать, но смотрю в глаза неизбежности трезво и спокойно, а пока дышу, надеюсь встретить ещё одну весну жизни и написать стихи о надежде, о весне, о любимой…

Также хочу этим летом исчезнуть в лесах, чтобы отдохнуть душой от грохота города, послушать птиц и волчьи песни на таёжных зорях…

С пелёнок вырос у своего деда, который был для меня главным человеком в жизни. Дед умер, большой, кудрявый, голубоглазый старик, и я остался один. Вот, пожалуй, и всё, подробно вспоминать прошедшие годы тяжело и ненужно. Жизнь поэта, если он честен, в его стихах».

Исследуя архив Белова, я обнаружил листок бумаги, исписанный рукой не поэта, а другого человека, скорее всего, Сергея Горбунова, одного из самых преданных его друзей. На листке были данные биографии Владимира Белова.

Можно предположить, что записаны они со слов поэта. Так или иначе, это единственный источник сведений о нем, а потому и выбирать не приходится. Используя эти сведения, а также воспоминания, я попытался составить его краткую биографию.

Белов Владимир Иванович появился на свет в селе Большой Кусеряк Аромашевского района 27 октября 1949 года. Ивановичем он был постольку поскольку: мать его, Любовь Петровна, родила Володю в девках. Родила и оставила у своих родителей: надо было строить судьбу.

Короток бабий век — не успеешь оглянуться, а вокруг как в чистом поле: не к кому прислониться, не с кем слова молвить. Замуж-то она вышла, родила еще двух детей, да Володя так и остался у деда.

«Я не помню иной родни», — напишет поэт в стихотворении «Из детства». Но к матери своей он обиды не питал. Очень многие его стихи — о ней.

Парадокс, но о деде, которого в письме Белов называет главным человеком в своей жизни, написано им гораздо меньше. О матери же — самые пронзительные, светлые строки, какие без любви не напишешь.

За белым полем –

____________________одинокий свет

Горит в окне заснеженной избенки,

Живут там мать и две мои сестренки,

и лишь меня –

годами дома нет…

Как долго стонут в поле провода!

В березах голых –

холодно и звездно.

Прости мне, мать,

что возвращаюсь поздно,

ведь мог и… не вернуться никогда…

Я для кого-то,

________________кажется, поэт.

Для матери же — путаник бездомный!

Стою один среди дороги темной.

За белым полем –

одинокий свет…

Володино детство — послевоенное. Исхудавшая сталинская деревня, на улицах которой было трудно встретить здорового мужика — всё больше молодые женщины во вдовьих платках, старики, старухи да громкоголосая ребятня.

Игры в лапту, в чижик, в войнушку с беготней, с саблями, наскоро выстроганными из талин, походы на речку, в лес за ягодами, за грибами. По вечерам — то тут, то там заливисто играла гармошка.

Жизнь продолжалась: на лавочках, у плетней, весело галдя и перешептываясь, сбивались в кучки девчата, а к ним, важно дымя махоркой, подходили как бы нехотя, невзначай парни в больших еще, оставшихся от отцов пиджаках.

Белов крайний справа. Ещё до травмы.

Володе Белову было тринадцать лет, когда случилась беда, перевернувшая всю его жизнь. Весной на дроворубе на него упала береза, переломив позвоночник.

Сейчас уже невозможно установить, какая случайность в тот весёлый весенний день определила его дальнейшую судьбу: то ли внезапный порыв ветра налетел на колок, то ли дед неправильно рассчитал траекторию падения дерева, то ли сам Володя, взбудораженный запахами весны, теплом, солнечным светом, разгорячённый работой на дроворубе, забылся — и попал под берёзу. Потрясённый горем дед нёс внука на руках несколько километров по залитым талыми водами полям и до конца жизни не мог простить себе трагической оплошности.


Травма позвоночника осложнялась тем, что от удара пострадали внутренние органы. Началась больничная жизнь — поначалу в беспамятстве, в «слепящем хаосе», на грани жизни и смерти. Потом ещё долгое время — на грани боли и жизни. Особенно сильные страдания причиняли почки — и после того как сросся позвоночник.

Есть у Володи Белова стихотворение «Боль». Нет в нём почти ничего: ни смелых ярких метафор, спелыми яблоками попадающихся в строках, ни блистательных эпитетов, когда поэт одним словом определяет мир, делает его осязаемым, зримым, вещным, ни завораживающих интонаций, ни неожиданных рифм.

Но почему-то Белов с непонятным упорством ставил это стихотворение в начало своих выступлений и подборок. Понял я это совсем недавно, когда перебирал архив поэта и видел целые тетради, сплошь исписанные в Ишимской больнице одним только словом — «боль!».

В этом слове — многодневные отчаяние, мука, крик о помощи, мольба о спасении, последняя, тающая с каждым мгновением надежда. Это стихотворение — слишком о нём, о Белове, о той репетиции смерти, которую довелось пережить тринадцатилетнему пареньку.

Боль, как танцовщица, агрессивна.

Безумью танца — предела нет!

Любовь у двери стоит бессильно.

Всемирный хаос…

___________________Слепящий свет!..

Вся жизнь короче

____________________семи мгновений.

Цепляться не за что!

_________________________Всё — голо!..

Ничтожен Господь,

_______________________наивен гений,

Слепящим светом все замело!

Куда уносит?.. Какою высью?!

Свет и безвременье –

_______________________без конца.

…Глаза откроешь:

_________________светло над жизнью…

И молча что-то сотрешь с лица.

В больницах после травмы Володя пролежал полтора года. По воспоминаниям самого поэта, после выхода из больницы дед помог ему прийти в себя от травмы и начать жить. Он достал ему гантели, сделал брусья, заставил заниматься физически.

С тех пор были у Белова крепкий, как у гимнаста торс, литые рельефные мышцы рук, спины и груди. Его любимым занятием было тянуться с приятелями на руках: бицепсы у него были действительно внушительные. Ноги же остались как у тринадцатилетнего подростка.


Продолжение следует

Виктор Захарченко

One clap, two clap, three clap, forty?

By clapping more or less, you can signal to us which stories really stand out.