Англия ближе, чем кажется
Впервые за два десятилетия роман-эпопея «Война и мир» вошел в топ-50 самых продаваемых книг в Великобритании.
Пока Дэвид Кэмерон страшит британцев «российской угрозой», население туманного Альбиона смотрит новую экранизацию толстовского романа, выпущенную в январе 2016 года телеканалом BBC, и скупает книжную версию «Войны и мира». В России сериал официально не представлен, однако пользователи сети смогли увидеть дублированную версию наравне с английской аудиторией. В интернет–пространстве началось открытое обсуждение фильма как профессиональными кинокритиками, так и простыми зрителями, причем с обеих сторон.
Нередко можно встретить снобистские настроения со стороны русских («да как они вообще могут нас понять?») и недовольство англичан эстетическим курсом британского кино («мы застряли в викторианской эпохе», «еще один костюмированный фильм», «Болконский — это русский мистер Дарси»).
Однако какими бы ни были споры, они развиваются в русле мирного диалога, что еще раз доказывает: политика сталкивает различные народы лбами, а культура их объединяет.
В самом деле, политические отношения Великобритании и России на протяжении многих веков были откровенно враждебными. Но, независимо от стрелки дипломатического компаса, культуры двух государств неизменно обогащали друг друга, подчас влияя на умы больше министерских решений.
«Война и мир» далеко не первое заимствование англичан из русской культуры. Как тут не вспомнить знаменитую систему Станиславского, которая сформировала не одно поколение британских и голливудских актеров. Проблема лишь в том, что современные актеры, пользуясь системой Станиславского для работы над новой ролью, часто делают это не вполне осознанно, трансформируя ее и дополняя местной методологией. Этому вопросу посвящена одна из последних научных работ профессора Лидского университета Джонатана Питчеса «Русские в Британии: как русская актерская школа повлияла на британский театр». А в недавнем времени при колледже драматического искусства Роуз Бруфорд был открыт учебный Центр Станиславского, что еще раз доказывает живой интерес профессионалов и начинающих актеров к знаменитой российской системе, сформированной еще в начале двадцатого века. Говоря об английском театре, особенно приятно отметить, что британский драматург с мировым именем Бернард Шоу восхищался СССР и считал себя коммунистом.
Тема коммунизма и тоталитарного режима широко развивалась в английской литературе. Подтверждение тому две всемирно известные антиутопии: «О дивный новый мир» Олдоса Хаксли и «1984» Джорджа Оруэлла. В сознании российского читателя эти английские книги стоят рядом, многие читают их в паре, но лишь единицы знают, что оба романа написаны под сильнейшим впечатлением от «Мы» Евгения Замятина. Именно ему удалось еще в 1920-м году пророчески увидеть тот страшный потенциал, который несла в себе коммунистическая идея.
То, что английские антиутопии и сюжетно, и структурно, и даже по смыслу похожи на роман «Мы» не является совпадением: в 1947 году, за три года до написания собственного романа, в газете «Tribune» Оруэлл опубликовал рецензию на замятинский «Мы».
И если антиутопия Хаксли получилась более авторской и автономной, то книга Оруэлла имеет слишком много общих черт с российской версией. Подозрительно много.
Театр и коммунизм (я нахожу это даже символичным) не единственное, что поспособствовало культурному обогащению двух держав. Британская музыкальная индустрия, казалось бы, одна из самых развитых во всем мире, имеет перекличку с русской музыкой, в особенности классической. Например, группа Muse, имеющая поклонников по всему миру, испытала на себе влияние русского композитора Сергея Рахманинова: слушатели могут заметить мощные фортепианные партии в музыкальном тексте, не типичные ни для песенного жанра, ни для альтернативного рока в целом. А Том Йорк из «Radiohead» сам признается в своей любви к произведениям Петра Ильича Чайковского. И здесь нет ничего удивительного, музыканты с развитым чувством прекрасного, воспитанные на лучшей музыке мира, куда по праву входит и русская классика, будут создавать музыку, способную объединять людей по всему свету.
Но и сама британская музыка повлияла на становление русского рока — кажется, единственного достойного направления в России за последние двадцать лет. Без «The Beatles» и Дэвида Боуи не было бы «Аквариума» и «Машины времени», без «The Cure» — «Кино», без «RollingStones» — «Алисы». И даже песни Земфиры без влияния Тома Йорка (на которого повлиял Чайковский, помните?) были бы другими.
Что-то нас роднит, что-то объединяет. Как будто кусочки мозаики складываются, и вот уже Англия гораздо ближе, чем можно себе представить.
Ведь если бы не было этой связи, вряд ли бы нам удалось так по-английски экранизировать легендарного Шерлока Холмса, прочувствовать Гамлета и увековечить его в исполнении Иннокентия Смоктуновского.
Вряд ли бы англичане вновь вернулись к роману «Война и мир» — к роману, который и русским читателям кажется непреодолимым рубежом. Но где же первая точка соприкосновения, пролив, соединяющий воды двух морей — русской и английской культур?
А началось все с Байрона и Пушкина — двух гениев, «не столь различных меж собой». Романтические идеалы Байрона, его видение искусства, поэзии — все это перенял молодой Пушкин. Но гений не был бы гением, если бы мог только копировать. Пушкин пошел гораздо дальше: на принципах романтизма он выстроил реалистическую литературу, которая и стала базисом, стала «золотым веком» русского словесного творчества.
Связь Англии и России — не мода, не прихоть времени. Она — фундамент, раскачав который политики рискуют обрушить здание целиком.
