Экспонат

Иногда мне хочется — раз! — и всё в себе выключить, вырубить всё к чертям собачьим — нет тут никого, проваливай. Или: вот мои уши, вот мой язык, вот глаза мои, сердце моё — пожалуйста! На! Закопай где-нибудь или отдай в Кунсткамеру — там им самое место, там самое место мне, патологической истеричке с гипертрофией чувства справедливости. Именно так напишет сморщенный музейщик, и дети, скажем, из Петрозаводска, однажды спросят: а что такое справедливость? Это селезёнка? Или толстая кишка?..

Или вот: иногда мне хочется закрыться в ванной с телефоном и газетой “Камелот”. Набрав воды и воздуха, я вызову для тебя девчонок и катафалк — для своей бывшей географички. Эта сферическая стерва учила нас ходить строем, делить мир на черно-белое и делать подлости исподтишка — так вот пусть знает, что я научилась.

Господи, я же ведь не такая?

Я жду трамвая, мне 5, и моя тучная, моя громкая и полная жизни бабушка заворачивает пирожок в вощеную бумажку. На, мол, ешь. Мы едем на базар, мимо проплывают Минская, Серафимовича, Арзамасская, Полина Осипенко… Где-то на Нижней повидло предательски капает на платье. Вытираю пальцем, слизываю. Потом будет жевательный мармелад, Пасха, первый телёнок, День рождения и торт с шоколадными розочками, будет розовый младенчик в окне роддома, будут первые пятёрки и звуки музыки, будет театр и мама, выйди из зала, я стесняюсь. Будет кошка и бабушкино больше никаких кошек, а потом собака и бабушкино больше никаких собак, а потом черепаха и да, еще одна собака. Будут путешествия, будут карманные деньги и мама, я приду попозже, можно? А потом будет “мама, я не хочу в школу, мама, они меня достали, мне не нужна медаль, мам, не ходи на собрание, она будет опять орать, пожалуйста, мам, я не пойду на филфак, я не хочу быть училкой, я не хочу быть, как она!”.

Боженька, милый мой, маленький, ты же ведь тогда всё слышал. Как же так, Боженька. Как же так вышло.

Прошло много времени с тех пор. И теперь иногда я не хочу чувствовать. Иногда я хочу быть как она — бездумной головёшкой, винтиком в системе. Я не хочу видеть дырочки на кроссовках 33 размера. Я не хочу слышать плач вперемежку с матом. Я не хочу знать, что у них там, что у них где. Не хочу считать чужих мужчин чужих матерей. Но, сука, я знаю, вижу и слышу, я сама спрашиваю, говорю, обнимаю и плачу, потому что страх закостенелости сильнее страха боли. Потому что я знаю, как по-другому, у меня было это “другое” — самая обычная любовь, и это то, что не дает мне остервенеть и взвыть, когда больно. Это то, что работает само по себе, что помогает мне прощать и верить, верить без конца каждому “Виолетта Андреевна, я больше так не буду”. Это то, чему невозможно научить в теории — только на практике, только на практике, любить 24 на 7, с работоспособностью девочек из “Камелота”, не жалуясь, не ропща.

– Хороший вопрос, дети.
Говорят, что справедливость — это сердечная мышца. Но точно никто не проверял.