Джаггер

Наэлектризованная толпа обезумела от жеманного Мика Джаггера, почти глотающего микрофон и раскачивающего бедрами. Толпа двигается в такт, горланит вслед за Миком, повторяя движения его губ, жадно вдыхая запах его гения. Джаггер — мог бы повести эту толпу куда угодно, хоть на смерть. Новый дьявол и новый Бог. И его музыка — новая религия…

7 утра, Нью-Йорк. Суббота. До концерта Rolling Stones на Питтсбургском Хайнц Филдз оставалось 10 часов и 370 миль. За окнами беспокойно вздыхал город. Он дымил и грохотал, работая на износ. Он никогда не спал. И это было ему к лицу. На северо-востоке гудел поезд — потасканные ночью кутилы меняли шик Манхэттена на холостяцкие каморки Бруклина.
Я проснулся, забронировал Харлей Спортстер по телефону и позавтракал в итальянском ресторане “Хьюго”. В такую рань я был единственным посетителем, и на круглых столах, затянутых в крафтовые скатерти, стояли перевернутые стаканы. Заведение было что надо. Мебель в викторианском стиле, витражи, патефон, канделябры и гомики-официанты. Сам Хьюго, кстати, был корейцем и на дух не переносил итальянцев. Но это не мешало ему зарабатывать деньги на вине и болоньезе.

За соседний столик села девушка. До того сексуальная, что руки мои похолодели, а язык прилип к небу, как будто я сунул в рот ложку арахисовой пасты. Мне захотелось обернуться ее волосами и массировать ее стопы вместо завтрака, обеда и ужина и, возможно, сна. Про себя я усмехнулся — сраный фетишист.
В ее глазах отплясывали бесы. И даже официанты как-то съежились и тупо вперились ей в спину. Хотя оба предпочитали мужчин.
За окном плыл прохладный май, но в “Хьюго” как будто разгоралась середина июля. Это все ее короткое платье. Безобразно короткое, безобразно сексуальное. Не мог я отвести глаз от сверкающей загорелой кожи на ягодицах. Раз десять отрепетировал фразу, как мне казалось, совершенно кислую. Вроде — вы неприлично красивы и одиноки. С дальнейшей импровизацией. 
И вот я собираюсь подняться. То есть уже начинаю движение вверх и вперед, как за стол к матери моих будущих детей присаживается грузный парень. Вот так резко, и совершенно неожиданно. 
Он прильнул к ее лбу своими пухлыми губами, обхватил ее тонкую шею своими пухлыми руками — его пухлый мир ворвался в хрупкий мир моих фантазий. Тяжесть фиаско навалилась на меня. И стул подо мной жалобно затрещал, — вот-вот развалится.
Официант, с тонкими усами и вытянутым подбородком, счел мое поражение незаслуженным и принес кофе за счет заведения. Подмигнул.
“Этот кофе не утешает, приятель”, — сказал я. Он понимающе кивнул, принес еще и вчерашний сандвич.
Девушка закричала, что поедет с ним или без него. Спутник сконфуженно шикал и тихо говорил, что мол, работа, премия. Что-то лепетал про повышение. А она твердила, что ждала этого концерта год. А я ждал развязки. Я хотел, чтобы она послала его к чертям. Я мог бы помочь. Представил себя и чертей, пинающих толстяка на заднем дворе ресторана “Хьюго”. Клянусь, это вошло бы в историю, как легендарный побег из Нью-Йорка. 
“Я еду именно туда, куда и вы”, сказал бы я. И представил, как она садится сзади, обхватив меня ногами, а мотоцикл рвется к горизонту. И над верхушками далеких сосен расплывается закат. И валит вечерняя дымка над полями и озерами. Но этот диалог только смутно скользнул в моей голове. Она вышла с понурым лицом. Больше я ее не видел. 
Через четверть часа мне пригнали мотоцикл. Ямаха Вулкан.
“С каких пор Харлей Спортстер называется Ямаха Вулкан?” — спросил я мексиканца, который протянул мне бумаги на подпись
“Эмм… мы хотели предупредить”
“Я плачу 300 долларов за день”.
“Но этот мотоцикл тоже не плох.”
“Этот мотоцикл тоже не плох”, — передразнил я его
“Отличная альтернатива”..
“Только не тогда, когда это альтернатива харлею”
Мексиканец замялся. А я продолжил 
“Знаешь, что такое американская мечта?”
Он смутился. Свел черные брови.
“Дом?”
“А еще?”
“Деньги?”
“Ладно”, — развел я руки, — “а третья?”
“Не знаю, может быть” — смекнул наконец он, — “харлей в гараже?”
“Бинго, умник! Это американская мечта номер три. Я что, похож на человека, который готов платить 300 баксов в день за японское подобие американской мечты номер 3?”
Он скинул цену до 200. В сущности меня не волновало, что написано на мотоцикле, пока я буду гнать до Питтсбурга. Но в Америке клиент всегда прав. И хорошая скидка — то, что всегда повышает настроение.
Я завел мотор. Вулкан сплюнул и заревел ржавым, металлическим басом. Он и правда был неплох.
На лестнице ресторана появился толстяк. С его лица сползла невинная грусть, накатившая еще в ресторане. Он до того широко улыбался, будто поджидал автобус, чтобы сожрать его вместе с пассажирами.
Я не стал глушить мотор. Слез с мотоцикла, подошел к лестнице. Толстяк медленно спускался. Все еще поджидая ртом автобус. Он не обратил на меня внимание.
Я выставил левую ногу вперед, а правую кинул ему в пах. Это могла быть серия пенальти, но хватило только одного. Толстяк согнулся, не успев крикнуть, только хрипло выдохнул. И как по дуге маятника полетел вперед головой с зажатыми между ног руками. Асфальт рассек его лоб и лишил сознания. Чернокожая женщина, лет сорока, запричитала и замахала руками, но не сумев взбаламутить всю улицу, замолчала. Только сердито фыркнула и наградила меня осудительной гримасой. Ушла виляя огромным задом, цепляя им белые пакеты с продуктами из дэли.
Я вырулил на Метрополитан авеню, направился в сторону моста Вильямсбург. Я думал о женщине из “Хьюго”. Если бы сам Хьюго знал, какие женщины приходят в его ресторан, задрал бы цены до последних этажей своего здания, где я, кстати, снимал комнату. И его нельзя было бы в этом упрекнуть.
Думал о ней всю дорогу, пока по шлему не заколошматил дождь. До Питтсбурга оставалось 150 миль. До концерта оставалось два часа. Мне следовало гнать не менее 90 миль в час по дороге, заливаемой дождем. Мотоцикл плыл по колее, норовя завалиться набок и улететь в кювет. Небо стянуло черными тучами. Но я продолжил гнать, лишь слегка сбавив скорость. Через полчаса я промок насквозь и затормозил под мостом. Из радиатора Вулкана шел пар. Машины проплывали мимо. Я сидел под мостом и ждал, пока дождь не стихнет. 
К десяти, с опозданием в час, я подъехал к стадиону. Грандиозных размеров, величиной, наверное, с гору. Из него, как из проснувшегося вулкана, извергался голос Джаггера. Парковки не было, и я бросил мотоцикл у мусорки.
На входе женщина с густыми бровями и горбатым испанским носом проштамповала мой билет.
“Только начал”, — улыбнулась она в ответ на мой измученный взгляд.
“Мучас грасиас”, — кинул я, но она только хлопнула глазами.
Я протиснулся через толпу охранников, ощупавших меня. Впорхнул в двери, сбежал по лестнице вниз и течение толпы на стадионе подхватило меня. Песня “Симпатия дьяволу” наполнила Питтсбургский Хайнц Филд. Написанная Джаггером в перерыве между алкогольными и наркотическими приходами после прочтения Мастера и Маргариты. Синергия высокой литературы и музыки.
Я прыгал, точно в предсмертной агонии наркоман. В толпе загипнотизированных людей. А на сцене функционировал аттракцион дерзкого фарса, вызова культуре, искусству, всем нормам. Нырок в шестидесятые. Кит Ричардс, обняв гитару, несется по кругу, скорчив рожу. Как и 40 лет назад. Чарли Уотс бьет по барабанам, сменив три комплекта палочек. Ронни крутится вокруг своей оси. Джаггер плюет в лицо времени, которое пусть и неумолимо к его телу. Его тело — как сухофрукт. Но живой, бойкий, подвижный и дерзкий сухофрукт. 
Толпа в экстазе. Каждый человек — маленький винтик большого оргазмического механизма. Я повернул голову вправо. Не знаю, почему я сделал это. Мне следовало смотреть прямо на сцену — отдать все внимание бессменной иконе прошлого века. Но я повернул голову. И не прогадал. Джекпот, мать его! Три семерки выпали на экране моих неудач. Справа стояла женщина из “Хьюго”. В том же платье. Теперь ее волосы сходились в пучок на голове. Она качалась, вытянув руки к небу, которое уже расчистилось и обзавелось молодой луной и парой звезд. Рядом с ней не было утреннего борова. И я решил, что это судьба. Это и была судьба, разве могло быть иначе?

One clap, two clap, three clap, forty?

By clapping more or less, you can signal to us which stories really stand out.