Телепорт

На Брайтон Бич у меня был знакомый родом из Туркменистана. Он работал в турецкой забегаловке и был похож на медведя — огромный, строгий, косматый. И всех, кого заносило в заведение, Абзак заставлял говорить по-русски. Американцев в этой части Бруклина почти не бывало. Только тинейджеры, говорящие друг с другом на свободном английском, а дома, с родителями, на ломанном русском.
Без сомнения, у Абзака на вертеле жарилась самая вкусная баранина в городе, и уже к обеду её аромат заполнял улицы Брайтона вплоть до самого океана. И даже бриз, господствующий на побережье, как-то сам отступал под натиском баранины с турецкими травами.
Аромат завлекал людей, и по вечерам здесь выстраивалась очередь. Туркмен продолжал принуждать всех говорить по-русски, а тех, кто не соглашался, отправлял к чертовой матери в магазин за сандвичами из холодильника.

Однажды я заскочил к Абзаку. Мы поговорили. Я сел за стол, чтобы выпить чай. И вот тинейджер, парень лет четырнадцати, просит сделать ему джирос. Абзак чешет яйца и гнусавит, — ага, держи карман шире!
Тинейджер не понимает и переспрашивает, но туркмен продолжает чесать яйца и мотать головой, — не дам я тебе джирос, если не скажешь по-русски, что тебе нужно!
Тинейджер уходит, наградив Абзака обескураженным и голодным взглядом. Для родившегося в Америке непонятно, как ему могут не продать то, за что он готов платить долларами. Если это не сигареты или алкоголь. Следом к кассе подходит старичок и, коверкая слова, выпрашивает джирос с двойной порцией риса. Абзак мягко улыбается и говорит, — видишь, ведь могут, могут! Я же не так много прошу. Верно?

А в конце декабря Нью-Йорк завалило таким снегом, что транспортная система города радостно выдохнула и встала. Поезда загнали в депо, автобусы побросали на перекрестках.
Я прогуливался по Брайтон авеню и, как обычно, мечтательно размышлял о переезде в Квинс. Меня обгоняли сгеноуборочные машины; иногда я обгонял их, когда те буксовали на заледенелой дороге или упирались в массивные сугробы.
Дойдя до знакомой неоновой вывески «Турки Джирос», я увидел Абзака. Прислонившись к двери, он стоял по колено в снегу и быстро курил. Под его глазами кругами расходились синяки, на переносице розовела ссадина.

— Привет, — кивнул он мне и громко высморкался в сугроб
 — Привет. Что с лицом?
Он усмехнулся.
 — Ублюдки хотели отделать меня. Нет, ты представь, щенки накинулись на меня, как стая койотов.
 — Кто? За что?
 — Молодняк! Но куда им. Я их чуть было не пустил на джирос. Не, ты только представь, у меня бы в меню появилась новая строчка — джирос с койотами, но такие движения здесь вне закона, понимаешь? Эх, я бы пустил этих ублюдков на джирос, даю слово! Я им сто раз твердил — скажи по-русски, и я продам тебе джирос, но нет, они щебечут «Гив ми уан джирос виз лэм» Они русские, понимаешь, русские. Пусть и говорят по-русски!
 — Но мы в Америке, Абзак.
 — Да, в Америке. А разве мы сейчас с тобой говорим по-английски. Почему мы с тобой говорим по-русски?
 — Так удобнее.
 — Нет, потому что мы русские, и язык у нас русский. А эти недоноски должны знать свои корни.
 — А как быть с тем фактом, что ты туркмен?
 — Я родился в СССР.
 — Неубедительно, Абзак. Может быть, их воспитанием займутся родители?
 — Нет, я их приучу. Знаешь, у меня самые вкусные джирос на Брайтоне, нет, во всём, мать его, штате Нью-Йорк. Без дураков. Я их приучу, мать их, говорить на родном языке.
Он докурил сигарету, сунул окурок глубоко в сугроб и хлопнул стеклянной дверью. Я был не голоден и решил не заходить внутрь.
Но в тот момент я понял, что в этом и был весь Брайтон — ярый противник ассимиляции, попавший в яму стагнации лет тридцать назад.
И пока физики осваивали бюджеты и бились над телепортацией хотя бы фотонов, на задворках Брайтона тарахтел собранный на скорую руку тремя пьяными инженерами телепорт в советское пространство.
Абзак не говорил по-английски и как будто по-прежнему жил в советском Туркменистане.

Через неделю я переехал в район Форест Хиллз, на 108 улицу, где когда-то жил Довлатов. Началась учеба, и я стал все реже заезжать на Брайтон за лучшим джирос на всем восточном побережье.
Прошел год. В конце декабря Нью-Йорк опять завалило снегом, и транспортную систему парализовало. Та в очередной раз вздохнула с облегчением. Почему-то мне вздумалось навестить Абзака. И через четыре часа я уже шел по Брайтон Авеню, по привычке соревнуясь со снегоуборочными машинами, и размышляя на этот раз о переезде в Калифорнию.
Дойдя до знакомой неоновой вывески «Турки Джирос», я не увидел Абзака.
От знакомого одессита я узнал, что Абзака не так давно зарезали. После кровавой резни где-то на Кони Айленд выходцы из Эквадора кинулись кто куда. Один из них заглянул к Абзаку. Латинос просто хотел джирос. Обычный джирос с бараниной. Он так и сказал — «гив ми уан джирос виз дабл лэм» и кинул десять долларов на стол.
Абзак в своей манере отказал эквадорцу. В грубой форме он послал клиента в соседний киоск, указав третьим пальцем на дверь. У эквадорца выдался не самый лучший день, как, впрочем, и не самый худший, — поэтому он нанес Абзаку лишь десять ножевых ранений. Затем сам накромсал себе баранину в питу, залил горчичным соусом, повесил на дверь табличку «закрыто» и вышел. Выяснив, что это самый вкусный джирос от Америки до Эквадора, головорез вернулся, чтобы нарезать баранины своим приятелям. Здесь его и настиг проходивший мимо патруль.
Мне стало жаль Абзака. Все-таки он был хорошим парнем.
На улицах рассказывали, что когда ублюдок орудовал ножом, Абзак был в сознании и, кашляя кровью, требовал, чтобы эквадорец говорил по-русски. И тогда к моей жалости добавилось уважение. Туркмен до последнего держался за свои принципы.
Я постоял около входа в «Турки Джирос». Неоновая вывеска мигала желтым, голубым и зеленым. А внутри сидели люди и с удовольствием поедали джирос с бараниной. Смеясь и дурачась, передавали друг другу горчичный соус, и у них там за стеклом было тепло и уютно. За кассой стоял молодой американец. Он был побрит, подстрижен, одет в красивый и чистый фартук. Его улыбка была наготове, и обнажив белоснежные зубы маркетинга, он что-то учтиво объяснял посетителям.
Со смертью Абзака умер характер заведения, зато появилась клиентоориентированность, которой туркмен плевал в лицо. Только теперь к стойке не выстраивались очереди, потому что без косматого грубияна джирос стали слишком доступны.
Абзак мог бы урвать награду «маркетолог года», если бы эта история получила огласку. Но, как и заведено, — ничего не ускользает за пределы коммуны. И Абзак остался «неотесанным болваном, схватившим нож по своей дурости».

Я постоял у входа еще с минуту и отправился к океану. У бродяг на пляже всегда были для меня новые истории.