приправа

На жутком живом троне, состоявшим из странным образом сплетённой плоти: из подрагивающих и кровоточащих, торчащих из него тут и там частями рук, гримасничающих лиц, пальцев, рёбер, глаз, сидел Повелитель Ужаса.

Воздух словно марево дрожал от наполняющей его боли, страха и страданий. Само пространство вокруг было квинтэссенцией этих чувств.

Князь Презрения медленно, с шумом двух трущихся друг о друга огромных камней, дышал. Вдыхая всю боль и страдания умирающих, выдыхал порцию страданий для ещё живущих и рождающихся.
 Внутри его блекло-красного чешуйчатого тела клокотало бурное пламя ненависти. Адский огонь был самой его сущностью, его душой и его движущей силой. Огонь создаваемый страданиями бесчисленных живущих и чувствующих организмов - боящихся, плачущих, ненавидящих, злящихся, болеющих, отчаявшихся и умирающих. Любые даже едва заметные негативные чувства, малейшие признаки страдания тоненькими ручейками текли в пространство, где сливаясь в один могучий поток продолжали подпитывать бесконечно, все ярче и ярче горящее, адское пламя Величайшего Владыки Ненависти И Боли.

Медленный-медленный шипящий вдох.

Каждое мгновение казалось приносит ему непередаваемое удовольствие, медленный-медленный шипящий выдох. В выдохе едва слышно, словно тысячу раз повторённое эхо, звучали миллиарды стонов, криков и стенаний.

Повелитель Ужаса повернулся. Над мощной змеиной шеей покоилась драконья голова, покрытая маленькими чешуйками она вся плавно переливалась цветами из золотого в кроваво красный и ни на секунду не останавливаясь меняла окраску. Голову венчала корона из различных по размеру рогов, от совсем маленьких - чуть больше чешуйки наростов, до двух огромных, закрученных баранье-подобных рогов по бокам головы. Они матово светились перламутром, но то и дело тут и там на них возникали яркие бордово-кровавые пятна, медленно растворялись и перетекали на другое место. От всей головы исходил странный почти не уловимый глазом свет, и только две впадины глазниц чернели жуткой темнотой и холодом. 
 Два тёмных провала глазниц, две бездонные чёрные дыры, в которых казалось ничего нет, только бесконечный холод и пустота. Холод который рождается перед самым моментом смерти, и пустота которая заполняет сердца отчаяньем. Две ужасные точки темноты впитывающие в себя всё пространство и не дающие выбраться наружу. Два притягивающих к себе чёрных бездонных омута Безнадёжности и Обречённости.

В чёрных провалах глаз блеснула искра.

***

— Ну, алло вы где шаритесь? - я нервно ходил по комнате из стороны в сторону. - Что значит ещё не вышел, да вы что там - гоните? Уже больше трёх часов замут, кароче, позвони скажи что делаем возврат… А-а-а, ну тогда ок. Ну, только отзвони сразу что как.

Я положил телефон на стол и опять зашагал туда-сюда: “Так-так-так, что ещё, может что-то забыл? Да нет, всё в порядке, квартиру убрал, посуду вымыл, и вообще такой марафет я уже не помню когда наводил, всё просто в лучшем виде. Ну блин, когда же они уже приедут?”

Спустя полчаса хождения по квартире, постоянного почти не отрывного взгляда на часы, постоянного поправления одежды, скатерти на столе, висящих на кухне полотенец, передвигания вокруг стола стульев, и прочего нервного мельтешения, телефон наконец зазвонил. Вибрация ещё не успела перейти в звонок как я прижал телефон к уху:

— Алло, ну чё ты, где уже? Да отлично, через полчаса на выходе из метро. Давай-давай, на связи чуть-что!

И тут словно прорвав плотину время хлынуло с ошеломляющей скоростью. Душ, мыло, бритва. Брюки, рубашка, зеркало, расчёска.

Хлопок закрывающейся двери, щелчок замка, кнопка лифта. Двери лифта с гудением разъехались в стороны. Коричневато-рыжие полосатые “под дерево” стены, клавиатура этажей с приклеенной кем-то под ней жвачкой. Уже месяц она ездит в лифте вверх-вниз, день за днем, ковырнул пальцем - твердая. Двери раскрылись вновь, первый этаж выхваченный из полумрака хилой бледно-желтой лампочкой. Рука автоматически достала из кармана пачку сигарет. Достал сигарету. “Последняя осталась” - отметил про себя, чиркнул зажигалкой и двинул дальше - вниз, вдоль перил и почтовых ящиков.

Открыв с писком домофона подъездные двери, я вышел в морозный вечерний двор подсвеченный, искрящимся от мелких снежинок, светом фонарей.

Вдохнув свежий зимний воздух, поправив ворот пальто, скрипя снегом я двинул вперёд. Пройдя через арку, и огибая здание огромной светящейся как ёлка поликлиники, я пошёл пешком до станции метро, по расчётам - времени как раз. Мимо меня шли по домам люди, возвращавшиеся с работы, везущие на санках детей, жмущиеся спешащие парочки и вечно откуда-то несущие полные руки необъятных пакетов и сумок женщины. Город жил своей обыденной жизнью, но предвкушение чего-то радостного, преображало окружающий меня мир. Волнующее ожидание, снег, наступающие вот-вот выходные, всё вокруг казалось подкрашенным в яркие праздничные цвета, незаметно возвращая предновогоднее настроение.

У спуска в метро ко мне вдруг подскочил какой-то паренёк, спросил сигарету, я остановился и протянул ему пачку.
— Хм, тут последняя. - разочаровано сказал парень возвращая пачку. Не раздумывая достал сигарету и протянул ему.
— Сейчас час новую куплю.
— А, ну спасибо!
 Скомкав пустую пачку, я развернулся на пятках и запустил ее в урну на противоположной стороне. Ударившись о большой мраморный парапет, рикошетом пачка залетела в мусорную корзину, “от щита” - пронеслось в голове, и удовлетворенно хмыкнув я спустился в метро. Пробравшись сквозь плотный, вдруг нахлынувший, поток выходящих пассажиров, стал напротив выхода. Покрутил головой, никого знакомого нет. Поток растворился, наступило затишье, быстро сходил в ларёк купил новую пачку сигарет. Вернулся обратно.

В очередном потоке людей увидел своего приятеля. Заметив меня раньше, он шёл ко мне улыбаясь во всё лицо.
— Здарова Димон, как там, всё в порядке? А чего один? - пожав руку, и с неожиданным для себя волнением спросил я.
— Да всё на руках, и так это, я им звонил, девахам-то, они тоже уже в метро спускались, думал что они даже раньше приедут. Ну чё тогда... стоим ждём. Ты давно стоишь?
— Да нет, вот только сам подошёл, ну, сиги ещё купить успел. Они точно приедут?
— Да точно, чё ты. По крайней мере девяносто девять и девять процентов что приедут. А ты чего такой на кипише?
— Да сам не понимаю, как-то децл стрёмно, а вдруг какие жабы или ещё что, что тогда будем делать?
— Ну-у-у, жабы не жабы, одна точно норм, та с которой договаривался, а так даже если и жабы, бухлишко же есть?
— Ну конечно есть, всё вообще “чики-пыки”!
— Ну так вот, под бухлом жаб не бывает. Да что я тебе рассказываю, как будто сам не знаешь.
— Так а что за кисы, где вообще познакомился?
— Да я же рассказывал. Короче, в паблике одном, типа знакомства, вся фигня, листал, увидел, ну типа, деваха более-менее симпатичная познакомиться хочет, ну растрещались, на стенку её залез посмотрел, вроде нормальная, адекватная, в меру всякой бабской фигни, ну и музычка норм. То-сё, неделю с ней писался, вроде как почти сдружились, ну и говорю давай словимся на выходных, типа пивасик попьём, то-сё, ну а она согласилась, кароче. Вот. Ну дальше я куда-чё, я фиг знает, а у тебя квартира свободная - все дела, спросил ещё у неё про подругу. Ну и срослось вроде.
— Так это конечно. Срослось. Главное чтоб не “курицы” вообще.

Очередная волна пассажиров перебила наш разговор. Люди спешили домой, с усталыми и угрюмыми лицами. Рабочая неделя наконец окончилась.

Мы стояли и всматривались в проходящую толпу, выискивая двух каких-либо девушек. И снова затишье, все разошлись. Напротив входа в метро, чуть поодаль, метрах в десяти от нас стояли они, смотрели на нас, о чём-то переговаривались и смеялись.

— Во, они что ли?
— Да я фиг его знает, что-то не похожа.
— Да подойди спроси ты! Ты чё?!

Две представительницы урбана, несущие на себе след клубно-уличной культуры большого города, и затянувшейся, слившейся с жизнью, тусовки.
 Обе были одеты в узкие почти в облипку штаны, и модные кричаще-яркие кроссовки. Цветастая, с замысловатым цветочным узором, дутая куртка на одной и подбитый мехом джинсовый френч, украшенный принтом с черепами, на другой. Ничего необычного, но тем самым создавалось впечатление чего-то жутко стильного.
 Никаких сумочек - юбочек - каблучков, ни каких килограммов макияжа и заведомо завышенной самооценки.

Дима двинул к ним, подошёл, начал что-то говорить, кивком головы подозвал меня. Сердце заколотилось, я вдруг почувствовал себя каким-то совсем юным и мелким. Рука в кармане словно чётки стала перебирать связку ключей. Подошёл к ним. Девчонки приветливо с интересом смотрели на меня и улыбались.
— Ну знакомьтесь в общем. - представил нас Дима. - Это - Лёха, а это Настя и Эмма.
 Глядя на них создавалось такое впечатление, как будто я их уже знал, что-то такое дружественное, ощущаемое почти на физическом уровне висело в воздухе.

Девушки были как-будто с соседнего двора, ни каких понтов, ни каких двусмысленностей. Не знаю что я ожидал, но они были совершенно обыкновенные, абсолютно земные и по простому красивые.
— Ну что пойдёмте? - спросил Дима у всех сразу. 
 Девчонки переглянулись. Эмма глядя на подругу пожала плечами, Настя улыбнулась:
— Конечно пойдёмте, зря что ли приехали! 
Поднявшись из метро, все автоматически потянулись за сигаретами. 
— Шчиииит, последняя сигарета! - вдруг сказала Эмма, и подкурив скомкала пачку, бросила её в стоящую на другой стороне бетонную корзину. Пачка пролетев по дуге беспрепятственно упала на дно мусорки.
— Трёхочковый! - в один голос произнесли я и она, затем с удивлением посмотрели друг на друга. Все рассмеялись.
— Сейчас зайдём в магазин, купим сигарет. Та-ак, а что вы пьёте вообще девчонки?- тоном “само-собой” сказал я.
— Ну, а какие предложения?- улыбаясь спросила Настя.
— Дома у меня бутылка “бехеровки” стоит большая, не знаю кому как?
— Эй, одна бутылка что-то мало. - заговорщицким тоном произнёс Дима
— О, “бехеровка” это хорошо! - улыбаясь и затягиваясь сигаретой сказала Катя.
— Я такое наверное не пью, - ответила Эмма, - я пиво только, минимально.
— Отлично, сейчас по быстрому в магаз, докупаем что надо и ко мне, ок?
Все дружно сказав “Ок”, дымя сигаретами, о чём-то совершенно не важном говоря, шутя и смеясь, двинули в магазин.

Заиндевевшие, расцарапанные надписями и, протопленные отпечатками рук и пальцев, окна автобуса, выдыхаемый превращающийся в пар воздух, холодные поручни, торжественный голос объявляющий остановки, шипящие двери, галантно протянутые руки на выходе. 
 Чёрная на белом, протоптанная тысячью шагами тропинка между домами, писк домофона, “под дерево” стены лифта, всё с той же каменной жвачкой, поворот ключа в замке, щелчок включателя:
— Нууууу, добро пожаловать! Будьте как дома, но не забывайте,
— Что вы в гостях!

На столе рюмки, бокалы, разложенные по тарелкам салатики и прочая гастрономия.
Натанцевавшись под пружиняще-бодрые ритмы, слегка отдышавшись, все снова сели за стол. Разлитый по рюмкам алкоголь, живой весёлый разговор прерываемый взрывами смеха. Житейские и жизненные истории рассказанные друг за другом, создавали магию единения: в квартире сидели не пару часов назад познакомившиеся под землёй люди, но хорошие и близкие друзья.

Музыка сама-собой расслабилась, и теперь вместо электронного динамичного ритма, из динамиков плавно, не торопясь вытекал мягкий чилаут. Постепенно эфиром он заполнял собой всё пространство, проникал в тела, и заменяя собой всю кровь, заставлял неосознанно двигаться в свой ритм.

Кто-то, быть может я сам, спросил - “потанцуем?”, и вот - две пары людей, медленно двигаются сквозь волны мягкой, пушистой музыки.

Я плыл держа в объятиях Эмму, чувствовал все изгибы её тела, малейшее движение её мускул. Я дышал ею.
 Нас накрыло волшебным облаком, и на какое-то время вынесло за грани реальности.

Мы сидели и смотрели друг на друга не отводя глаз. Мы говорили с ней обо всём на свете. Дима и Настя незаметно вышли, оставив нас наедине.

Она говорила о том что безумно любит зверей, о том, что не может спокойно пройти мимо ни одной уличной “бедняжки”. Я рассказывал о том как работал в зоопарке, и как правильно ухаживать за животными.
 Она рассказывала как ходила на концерт известной и модной группы, я рассказывал как играл в группе сам. 
 Она рассказывала про любимые фильмы, я про любимых писателей.
 Незаметно разговор перешёл на другой уровень и мы начали говорить о вечности, любви, бесконечности, о Боге, о месте человека в этом мире.
 Я потянулся за стаканом промочить горло, она тоже, над столом наши руки соприкоснулись…

Взрыв!

Я ничего не слышу, ничего не вижу, только её тело в моих объятиях, и её гулкое сердце в груди…

Взрыв!

Мои губы с трудом отрываются от её, я делаю лихорадочный вдох, и покрываю её лицо поцелуями в поисках её таких сладких, таких манящих губ.

Взрыв!

Не существует ни меня, ни её, не существует ничего в этом мире, только томящие, стремящиеся в бесконечность вибрации.

Взрыв!
Она выгибает спину!
Взрыв! 
Я сжимаюсь в комок.

Я сижу на краю кровати. Протянул ей влажные салфетки и с детским стыдом отвернулся. Нервно комкаю в руках край простыни:
— Понимаешь… ну я… ну просто я… просто давно уже… а ты такая красивая, как будто из мечты… вот я и не выдержал.
— Дурачок. - Тихо, с трогательной нежностью в голосе сказала она и притянула меня к себе.
 
Среди ночи я стоял на кухне и выдыхал табачный дым в открытую настежь форточку. В голове, не смотря на до краёв наполненное эндорфином тело, было пусто. Ночь, звёзды, спящий двор, где-то в далеке перестукивающий колёсами поезд.
 Зашёл Дима, подкурил сигарету, встал рядом со мной.
— Ништяяяк! Ух, огонь-деваха, словно уж на сковородке крутится.
— Слушай Димон, а ты в любовь веришь?
— Ого ты как загнул, в любовь…
— Нет, я серьёзно, веришь или нет?
— Что это на тебя нашло так, успа-а-акойся! Любовь...
— Да вот понимаешь, я никогда и не задумывался о подобном, ну всякое бывало, порой казалось что любил, а тут, а сейчас… Она как будто та самая, понимаешь? Та самая которую всю жизнь ждал, хоть даже и не подозревал об этом. Не знаю как объяснить.
— Ого, типа и жили они счастливо, и умерли в один день, так что ли?
— Ну типа такого, да. Ладно, пойду спать.
Я потушил сигарету, и пошёл в спальню.
 Она лежала спиной ко мне. Я осторожно лёг рядом, просунул руку ей под шею, прижался всем телом, уткнулся носом в шелк её волос, вдохнул, и тихим шёпотом, боясь быть услышанным, сказал:
— Наверное это фантастически, и невероятно, но я знаю что я тебя люблю.

Все сидели уже на кухне. Я вошёл щурясь, потягиваясь и улыбаясь:
— С Добрым утром!
— Завтрак, кофе, пиво? - спросила стоящая у плиты Настя, - А то тут Эммочка с утра приготовила завтрак, дома себе не делает а тут вот как, прямо целый пир!
— Эй, что значит не готовлю?! - моментально отреагировала Эмма. 
— Ладно, успокойтесь кисы, конечно позавтракаю, тем более Эмма готовила!
Я посмотрел на неё, на остальных, все дружно засмеялись. 
Сидели неторопливо завтракали, о чём-то болтали, Эмма сидела рядом со мной, молчала и, периодически меня трогала, словно проверяя настоящий ли я. После завтрака разлили по бокалам пиво, открыли форточку, задымили сигаретами.
— Вот что ребята, - между делом вставил Дима и вопросительным взглядом обвёл каждого, - может по напасику, да разгоним лёгкий бодун напрочь?
Зашуршал по карманам, вынул маленький пакетик зиплок, и маленькую трубку:
— Ну, я закалачиваю. - С молчаливого общего согласия, он набил трубку и протянул Насте. Поджёг зажигалку, та вдохнула. Вытряхнул из трубки гарь, забил по новой, протянул Эмме, та вдохнула. Набил трубку в третий раз, протянул мне.
— Не, я сам заколочу. - Ответил я на его жест. Он пожал плечами и затянулся сам. Я взял трубку, наполнил мелкой зелёной травкой, отошёл к окну, и поджёг.

Выдохнув сизый дым, в глазах вдруг потемнело, и еле-еле, медленно-медленно, на внезапно ослабевших ногах я стал оседать на пол. 
 Вокруг меня ничего не было, лишь пугающая темнота. Тьма. Я обозревал эту тьму сразу всю - в ней не было ни “лево”, ни “право”, ни “верх”, ни “низ”, никаких сторон, одна вездесущая темнота. Вдруг, я почувствовал, что мой мозг отключается, и то что делает меня самим собой перестаёт существовать - с выдохом из меня выходит вся жизнь. Я в ужасе закричал в эту окружающую меня темноту, и неимоверным усилием постарался вдохнуть — ничего, воздух продолжал из меня выходить словно из проткнутого мяча. Собрав во едино всю свою волю, всю жажду к жизни, невероятнейшим образом сконцентрировавшись, я попытался вдохнуть ещё раз. Словно сдвигая с места огромный груженный грузовик, с почти физическим усилием на грани реальности, я вдохнул. 
Я вдохнул и открыл глаза.

Я сидел у окна вытянув вперед ноги. Веки были необычайно тяжелы, и моргнув показалось что вместо кожи век, на глаза натянуты ржавые металлические пластины. Я потянулся было протереть глаза и лицо, но не смог пошевелить руками. Автоматически попробовав посмотреть на них, и тоже не смог, шея, лицо, голова были неподвижны. Я попробовал пошевелиться, подёргать телом, снова ничего. В панике я закричал, но крик раздавался лишь под сводами черепа.
 Я сидел на кухне, под окном, вытянув вперед ноги, и не мог абсолютно ничего сделать, только безвольно смотреть, и беззвучно кричать, холодея от ужаса, запертый внутри собственного тела, словно в узкой, очень тесной одиночной камере.
 Внезапно по телу с ног до головы прокатилась дрожащая волна, и я ощутил слабое холодное дуновение, от которого стало необычайно противно и мерзко. Волна прошла, и я почувствовал как в моём теле начинает пробуждаться нечто чуждое, источающее из себя смесь гнева, ужаса, омерзения и какого-то странного удовлетворения. От страха перед этим “нечто”, я мысленно сжался в комок, стараясь ни чем не выдать собственного присутствия. 
 Волна прокатилась в обратную сторону, ноги зашевелились, кое-как согнулись и придвинулись к телу. Словно на лифте, я поднялся вверх - моё тело неуклюже поднялось. Голова покрутилась по сторонам, я смотрел на комнату словно в объектив видеокамеры. Тело развернулось к выходу, в дверном проёме на полу лежали чьи-то ноги, видимо кто-то за стеной упал и лежит. Тело по пингвиньи переваливаясь пошло вперёд.

Шаг, другой, поворот. За стеной, на полу вытянувшись во весь рост, со сложенными как у покойника в гробу руками, лежала Настя. Её голова и плечи лежали в бурой лужи крови, натёкшей из перерезанного, зияющего рваной раной горла. На лице, почти не видным за густо испачканными кровью волосами, из глаз торчали два куска разбитого зеркала.

Я закричал содрогаясь в паническом ужасе, но по телу пробежала волна невероятного удовольствия и одобрения - “нечто” занявшее моё место было удовлетворено увиденным.
 Тело, уже мягче и быстрей переступая, пошло дальше, и я словно привязанный по рукам и ногам на верху длинной мачты не мог ни пошевелиться, ни произнести какой-либо звук, только наблюдать за происходящим ужасом.
 Тело завернуло в комнату. На полу у разных стен, друг на против друга сидели Дима и Эмма.

Дима сидел упёршись спиной к стене и вытянув вперёд ноги. Рядом с ногами лежали ладонями вверх руки, все в крови. Ладони десятками гвоздей были прибиты к полу. Некоторые гвозди торчали ровно, некоторые согнувшись словно крючки пропоров кожу в нескольких местах, некоторые уходили в глубь до кости. В левой руке, на сгибе между полусогнутыми пальцами и ежом гвоздей лежал, весь в бурой крови и сгустках, глаз.
 Бледно-зелёное лицо, в кровавых разводах смотрело в низ жуткими словно забитыми фаршем глазницами. На правой стороне лица, на нитях волокон и сухожилий, у самого рта висел второй глаз. 
 Дима открыл рот, и медленно, словно на ощупь, языком потрогал свой висящий глаз. Вдруг дико захохотал, и затрясся всем телом, мотая висящим глазом туда-сюда.

У стены напротив, почти его зеркальным отражением сидела Эмма. Верхняя поверхность её бёдер была густо измазана кровью, и утыкана гвоздями. Левая рука ладонью вверх, десятками гвоздей, прочно прибита к полу. Правая сжимала в окровавленной руке рукоять молотка. 
 Лицо опущено вниз, волосы соломенно-бурой тиной, страшной завесой закрывают лицо. Она мелко тряслась и еле слышно бормотала. Моё тело одним ловким прыжком оказалось рядом с ней. Наклонило голову почти к самому лицу Эммы. В её застывших, словно пластиковых, глазах был непередаваемый застывший ужас.
— Не надо… не надо… пожалуйста не надо. - Словно мантру повторяла она. По моему телу вновь пробежала волна жуткого удовлетворения.
Моя рука взяла молоток, и поднялась на всю длину вверх, зависла на мгновение, и резко пошла вниз. Молоток ударил Эмму по плечу с такой силой, что оно хрустнуло, кожа лопнула и само плечо неестественно опустилось в низ. Рука взлетела снова. Удар с жутким треском по голове. Снова взмах - удар. Молоток пробив щеку выбил с десяток зубов и с хрустом вывернул челюсть. Молоток мельтешил перед глазами, с хрустом и чавканьем раз за разом превращая тело сидящее передо мной в смятого истекающего кровью страшного манекена. Остановившись внезапно, тело резко развернулось, и одним длинным прыжком подскочило к Диме. Снова череда ударов, чавканье, хруст и скрежет костей. Моя рука с молотком словно поршень ходила туда-обратно пока тело Димы тоже не приобрело форму смятого куска картона. Очередная волна удовольствия и моё тело встало и выпрямилось. Руки безвольно повисли вдоль тела. Шаг, ещё один, поворот, ещё несколько шагов, ещё один поворот - тело вышло обратно на кухню, подошло к окну и молотком ударило по стеклу, оно с гулким хлопком лопнуло, молоток из крававой руки выскользнул наружу.

Руками тело начало выбивать из окна остатки стекол, и внезапно я начал ощущатть всю боль от порезов. Моё туловище, проворно вскочив, село в разбитое окно свесив наружу ноги.

Снаружи под окном началась собираться толпа. Люди стояли задрав голову, кто-то побежал к подъезду, кто-то достал телефон. Снизу по очереди перекрывая друг друга кричали:
— Эй, парень, ты чего?
— Парень успакойся, не прыгай!
— Позвоните кто-нибудь в милицию!
И тут я от всего сердца недумая уже ни о чём начал молиться - “Господи, пожалуйста, если только всё это кончится, если только всё это пройдёт, я обещаю что всё изменю в своей жизни, я буду служить тебе всю свою оставшуюся жизнь!” 
 Снизу усиливались нервозные крики, а я почувствовал внезапно, как “нечто” в одно мгновение меня покинуло, по всему телу прошло колющее ощущение, словно прихлынувшая в затёкшие ноги кровь.
 Я вновь ощутил всё своё тело, резко развернувшись я схватился руками за оконную раму.

Кто-то сильно долбил в дверь.
 Ладони полные крови едва схватившись соскальзнули с рамы, сжались в кулаки, и неестественно медленно я стал заваливаться назад.
Медленно словно осенний лист я летел вниз, в голове крутя одно слово “нет”.
Я ударился затылком об асфальт, с ужасающей болью почувствовав как треснул череп.
Я падал в эту трещину боли всё глубже и глубже, снова возвращаясь в кромешную вездесущую тьму.
Тьма, и только где-то далеко-далеко мелькнули два далёких огонька и потухли

One clap, two clap, three clap, forty?

By clapping more or less, you can signal to us which stories really stand out.