Reanim…rehabilitation

Ты идёшь по больничному коридору с размазанной грязной зелёной краской на стенах, в руках волоча тяжёлую пуховую подушку (признаться, у меня аллергия на пух в постельном белье, но в казённых учреждениях не принято выбирать). Сознание мутное, я провожу рукой по стене, пытаясь касаться её, чтобы дойти до процедурного кабинета в конце этого тоннеля. Сопроводить меня некому.

Привет, мне 7 лет. Меня на Скорой привезли в больницу возле моего дома с аллергическим приступом, который, кажется, вызвал астму. Мне тяжело дышать и сознание так себе, но так как мне больше 7 лет маму со мной не пускают, начинается взрослая жизнь в этом неясном месте с ворчливыми медсёстрами и мутными перспективами. Час назад заходила молоденькая девочка и дала мне ингалятор, дышать стало попроще, но спустя полчаса я начала проваливаться не то в сон, не то в небытие, и меня ловила на ходу мама мальчика, что делит со мной одну палату.

Я не знала, что это не сон, а кратковременная потеря сознания. Как и не знала, что сейчас мой организм на пределе возможностей выживает. Мне и в голову прийти не могло, что я уже тихонько подхожу к границе между жизнью и смертью. Я просто шла по коридору с этой здоровенной подушкой, которую кладут под голову, пока капает физраствор.

В процедурном полутьма, я ложусь и податливо тяну левую руку, операция привычная, пару раз в больницах я уже полежала, и это то, что я помню, не говоря о том, что после рождения я оказалась в реанимационном боксе, и врачи не давали мне шансов, но справилась ж, выкарабкалась.

Немного больно от укола, я закрываю глаза. Открою минут через пять, потому что медсёстры что-то живо обсуждают и галдят, посмотрю на руку и увижу, что место, куда вставлена игла, понемногу набухает, как будто там образовалась шишка

Это заметит и старшая сестра, проверит, не промахнулась ли мимо вены, поймёт, что опыт её не подвёл, и всё в порядке. И тут начнётся самое интересное.

Я помнила эти крики обрывками, потому что во-первых, детская память старается не хранить негатив, а во-вторых, я реально теряла сознание каждые несколько минут. Но возвращалась. И когда я «бодрствовала» я замечала, что в кабинете появилась та самая молоденькая девушка, что 1,5 часа назад давала мне ингалятор. А в следующий момент активности я услышу, как старшая сестра будет орать на неё, что та перепутала, а девочка будет плакать.

Ещё через пару «приездов» в кабинет войдёт мой будущий врач, преподаватель медицинской академии, с ним вместе пара молодых ребят. Он быстро осмотрит меня и скомандует «Забираем».

Ребята аккуратно будут вести меня по коридору к палате, оберегая как хрустальную вазу, я буду в сознании и адеквате, но они сами будут меня одевать, обувать и спускать вниз в очередную карету Скорой помощи. Мне будут усиленно предлагать кислородную маску и не закрывать глаза, но я же нормальная, встала вот, говорю, двигаюсь, чего они? А они все молились, чтобы довезти до готовой к моему приёму палаты реанимации Первой городской детской клинической больницы.

На подходе к палате я увидела, как там громко плачет и кричит маленькая девочка с тёмными волосами, тут я вспомнила про маму, что не знаю, где она и почему я здесь. Мне страшно идти дальше. Из мыслей в голове «Сейчас меня повезут на операцию», ну а что ещё может быть, когда перед тобой датчики, как в кино, куча проводов и орущая девочка, что требует маму. Мама за ней, кстати, придёт и её куда-то увезут, а меня положат на кровать, прикрепят датчики и я провалюсь в сон. Или не сон, чёрт его знает.

В этот осенний вечер звонки раздавались в разных квартирах и у разных людей. Главный аллерголог области, педиатр, специалисты разных направлений, профессоры медакадемии. Им всем нужно было собраться на консилиум, чтобы подумать, что сделать, чтобы я дотянула до утра, а лучше — дальше, ну, или что делать, если не дотяну. А я спала, под воздействием сильных лекарств. Экран над головой уведомлял о сердечном ритме и моём дыхании, за окном темнело.

Странное ощущение, когда открываешь глаза и не понимаешь, где ты и что происходит. Вот у меня было так. Голову смогла развернуть чуть вправо — увидела кусок окна, решётку на нём и ящик от кондиционера. И темноту.

В реанимационном боксе был приглушён свет. За оргстеклом, что разделяло бокс для двух коек, на одной из которых лежала я, был бокс для грудничков в инкубаторах. Над каждым — бумажка с именем. По иронии судьбы, я тоже была одним из таких пупсов в микроклимате. 7 лет назад, переведённая из роддома, где так безбожно и упорно кто-то хотел отправить меня поближе к Богу.

Не сдалась тогда, справлюсь и сейчас — думала я, но вопрос был острый — сколько времени, какой день и что происходит. Я что-то пропищала и ко мне зашла милая дежурная сестра, справилась о самочувствии. И я опять провалилась в сон.

Впереди — неделя интенсивной терапии в реанимационной и месяц восстановления в обычной палате. Сколько времени уйдёт ещё после выписки, чтобы научиться опять ходить, делать несколько дел одновременно и не задыхаться — не сосчитать. Мой ангел-хранитель скоро откажется от меня, постоянно выдёргивая с того света. Но не я же тому виной.

Врачебная ошибка, передозировка очень сильным лекарством, в связи с этим разрыв бронха, подкожная эмфизема лёгкого. Огромная пачка справок и заключений. Долгий путь к нормальной жизни. Особенно, когда раньше гоняла с пацанами во дворе на равных, а сейчас нельзя петь и танцевать одновременно, потому что бронх толком не зарос и всё может повториться.

Мама практически жила со мной в боксе. Ей разрешали туда приходить и сидеть со мной в пересменках между обходами. Врач говорил, что так мне будет морально легче восстановиться и выздороветь. Да уж, когда нельзя даже приподняться с кровати, когда рентген делают лёжа, а ешь ты через капельницу и лекарства, тут ещё беспокоились за моё настроение. А оно было нормальным. Я не думала о смерти, мне было не страшно и даже не очень больно. Просто воздух, что я вдыхала через трещину в бронхе, распространялся под кожу по всему организму.

Я была лежачей игрушкой-антистресс, — лопай пупырышки кислорода под кожей

В зеркало не посмотришь, на бок не повернёшься, только меняй руки под капельницы. Я, кстати, уже почти забыла, какого это, когда промывают катетер на запястье. Так как медикаменты были очень и очень сильнодействующими, чистка проходила пару раз в неделю и сопровождалась мамой и медсестрой. Меня с первых гулянок с мальчишками во дворе учили не плакать и не ныть, когда падаешь, царапаешься, ударяешься, но когда по ощущениям тебе заживо выдирают руки, даже не крича, слёзы сами лились ручьём. Я смирилась с этой экзекуцией и просила придерживать меня за конечности, чтобы я не выдернула случайно шприц с промывкой.

Дни тянулись медленно. Часы ещё дольше. Я читала книжку про Карлсона, смеялась, принимала маму, папу и один раз даже по бабушке у себя в палате. К концу нахождения в реанимационном, посреди ночи привезли мальчика со светлой макушкой и истерикой — так он не хотел отпускать маму.

Мама оставит бутылку с минералкой на тумбочке и больше я её никогда не увижу, а её сын будет планомерно кричать, реветь, выдёргивать иголки от капельниц, за что его привяжут к постели, но он не остановится и будет не давать мне спать по ночам.

Спустя неделю моё состояние перейдёт в просто тяжёлое и меня отправят на несколько этажей повыше в обычную палату. Так как ходить мне нельзя, мама будет со мной уже там. И вот день икс, мне предлагают — либо меееееедленно, но самой идти до лифта и до палаты, либо плюхнуться в инвалидную коляску и меня отвезут. Конечно, после недели лёжки на спине я выберу идти, ноги-то не отвалились. Этот путь, что преодолевается минут на 5–10, мы с мамой шли долгие 40 минут. И а это потом получим от врача, потому что температура скакнёт, давление тоже, а куда уж хуже.

Жить в палате было очень весело. Из минусов — нельзя вставать, ходить гулять и есть со всеми в столовой. Мне всё как неходячей приносили лично. Из прогулки — дойти до холла, посмотреть телевизор и пройти курс ингаляции. Но мне было очень комфортно. Ребят постепенно выписывали, привозили новых, я подружилась с ними и даже с кем-то перезванивалась после выписки ещё пару месяцев.

Можно было даже поравлекаться, пока не было мамы — попытаться побегать по коридору, пока меня не выловили медсестры с криками «Тарасова, тебе нельзя, иди ляг немедленно!» или включить в мальчишеской палате кварцевальную лампу.

Через месяц меня выписывали и я уезжала со слезами на глазах, серьёзно. Так природнилась и привыкла к каше с маслом и кефиру перед сном. Но нужно было восстанавливаться и продолжать уже самой. Из школы принесли пачку самодельных открыток от одноклассников, они потратили урок, чтобы сделать мне приятно. Директор в панике искал педагогов мне на домашнее. Но мама отрезала коротко — ноги в порядке, ходить может — будет ходить со всеми. И скоро я начала отдельно приходить перед сменой и заниматься с учительницей, догоняя ребят.

Моя ремиссия длится уже почти 17 лет. Я знаю, как мне важно не провоцировать аллергию и что делать, если вдруг станет тяжело дышать. Но я не применяю эти знания на практике и надеюсь, не придётся.

А ещё я знаю, что нам не дано больше, чем мы можем, и если кто-то впрягается за меня там наверху уже несколько раз, я нужна тут и должна что-то делать. В моменты, когда становится очень тяжело, я вспоминаю об этом. Особенно после посещений онкологических отделений и кладбищ, следом за ними.

Нет, это не значит, что я не боюсь смерти или, наоборот, жду, просто понимаю — всё решается в моменте. И ты не знаешь, когда настанет твой. Слишком многое позади, много боли, страха, веры, надежды, ожидания. Я становилась сильнее, я училась выживать, выкарабкиваться, доказывать, что достойна идти дальше.

И поэтому я здесь и сейчас. И я счастлива, что могу об этом написать, что вообще могу многое. Бесконечно многое.

И ты можешь. Точно говорю. Мы все можем.

One clap, two clap, three clap, forty?

By clapping more or less, you can signal to us which stories really stand out.