Попутчики

Жара в то лето стояла в Москве чудовищная, это я помню очень хорошо.

Еще помню, что я поехала в командировку нарядная, в эффектном костюме из импортного шелка. На одежных рынках лет двадцать назад это был как сейчас его назвали бы — тренд. Белый верх, черный низ. Юбка в складку, туфли красные на высоченном каблуке. Я была молодая, легкая, волосы стригла коротко под мальчика, не скажешь что почти тридцать лет.

Короче, вот такая вся в дешевом шелку и дорогих туфлях с горящими от жары подошвами, стояла я на раскаленном грязном перроне московского вокзала и смотрела как медленно, словно во сне, на станцию вползал поезд. Поплыли мимо меня в клубах горячего воздуха первые вагоны, и ожидающая толпа ожила и задвигалась, потащила чемоданы и сумки, зашелестела билетами. Вышли проводницы, в немыслимой по такой погоде униформе, с красными от жары лицами, стали с ненавистью тянуть билеты, цедить сквозь зубы — двенадцатое… пятое… восьмое…

С зажатым в потной ладоне билетом я взобралась по металлическим ступеням в тесный тамбур, проклиная тяжелую сумку, жару и свою работу. Но само по себе то, что я наконец села уже в поезд, и мне никуда не надо будет идти до утра, был факт положительный.

Вторым положительным фактом оказалось то, что купе в которое я вошла, было пусто. Войти в пустое купе несравнимо лучше, чем войти в купе, где уже кто-то сидит. И водку пьет. Хотя нет, даже и без таких крайностей, все равно приятно войти в купе, где кроме тебя никого нет еще, и в душе зарождается крошечная надежда, что может быть никто больше и не сядет.

Я убрала сумку под сиденье узкого вагонного дивана, и посмотрела в окно, на опустевший почти перрон, где остались только провожающие, томно машущие прощальные приветствия.

В купе было чисто, прохладно по сравнению с улицей, и очень тихо. Где-то за стенкой слышались голоса, кто-то пробежал по коридору, где-то засмеялись, где-то двигали дверями, кто-то уже спросил про чай, и когда откроют туалет. Я почувствовала, как поезд тихо тронулся. Поплыл грязный перрон, я отдернула занавески с помпонами, чтобы было лучше видно пейзаж, и тут дверь в купе открылась.

Мужчина. Молодой, лет двадать-двадцать пять, одет по тогдашней моде «рекитиров» в свободный спортивный костюм размера на два больше чем надо, стриженая голова, в руках маленькая барсетка (сумочки такие были в моде опять же) Определенно не мой социальный круг, моментально подумалось. Я не сноб, а просто так уж оно в жизни идет, видишь и своих, и несвоих тоже видишь. И потом, я взрослая женщина, а тут бритая голова и спортивный костюм в затяжках. За секунды все у меня уложилось в схему нашего путешествия: я сижу на своем диване, он сидит на своем (он сел напротив, да), мы смотрим в окно, каждый в свою половину, потом приходит проводница, мы платим за постель, каждый за свою, потом мы едим каждый из своего пакетика (только у меня не было аппетита, а молодой человек был не тот сорт, чтобы вареные яйца в кармане носить) потом он выходит, я переодеваюсь и укладываюсь, потом он входит, застилает и укладывается, и мы каждый себе засыпаем в темноте под стук колес. Такой должен был быть сценарий. Однако все случилось совершенно не так.

После посещения проводницы, на вопрос которой мы дружно отказались от чая, в купе наступила тишина. Я засмотрелась в окно, честно говоря, на бегущие там московские пригороды, и березовые рощи, и открывшиеся поля… Я не знаю, сколько так сидела, пока не повернулась в сторону попутчика, хотела его предупредить вежливо, что мол я собираюсь снять туфли, а это после долгого дня по жаре и кожа в коже… сами понимаете.

Он только кивнул, и тут я впервые посмотрела прямо ему в лицо, так он сидел, уставившись на меня, что не посмотреть прямо в лицо ему было бы невозможно.

Попутчик мой был молодой, ну просто — пацан, что там говорить. Или так показалось мне из-за его большого не по размеру костюма, из-за бритой головы, из-за зелено-карих глаз под бровями в разлет, одна бровь пересечена тонким шрамом. Веснушки на переносице, бледные, но если приглядеться… Странно, что за секунды я и пригляделась, и столько деталей увидела… Шрамик на скуле, подбородок уверенный, мужской, чистая, детская какая-то шея, слегка обтрепанный ворот белой футболки в распахнутом вороте костюма. Я почему-то почувствовала вдруг все свое тело, сразу все целиком и по отдельности,- где мне было жарко, где было прохладно, где сухо, а где ползла по коже, оставляя мокрый след, тяжелая капля пота.

Я нагнулась, чтобы растегнуть туфли, и увидела большие руки моего попутчика, которыми он крепко-крепко, так что костяшки побелели, вцепился в свои колени, чтобы сдержать дрожь. Я просто замерла, настолько это было неожиданно. Если не присматриваться, то вроде сидит человек, нормально себе, спокойно. А если присмотреться, или вот как я — прямо перед носом у меня эти руки и эти ужасные колени, то увидишь что человека просто трясет. Колотит практически, так он сдерживается, чтобы не… ну я не знаю…

Как увидела я эту дрожь, так хоть и туфли сняла, и выпрямилась, села опять прямо, отвернулась к окну смотреть на пробегающий пейзаж, а все в купе изменилось. Он увидел, что я увидела. Нам и смотреть не надо было больше друг на друга, чтобы понять: мы больше не были отдельно, каждый сам по себе, а были мы в этом купе — мужчина и женщина, и этот факт было трудно игнорировать.

С каждой минутой все труднее.

Я повернулась, и глаза наши встретились. Он сидел не двигаясь, по-прежнему сжимая руками колени. Я посмотрела открыто уже, не скрываясь, на то как они по-прежнему дрожат, и больше уж не могла терпеть эту картину мужского страдания, накрыла его руки своими руками, чтобы остановить эту дрожь. Сжала спокойно, крепко, как понимание, как обещание что все будет хорошо.

И все было хорошо.

Ты знаешь, всегда есть два варианта описания секса. Можно сказать: мы трахались всю ночь. А можно сказать: мы всю ночь занимались любовью. На самом деле это и то, и другое, и вперемешку, и как не опиши, это все равно будет про секс. Я помню и все вместе, и отрывочно, как будто вспышки света в темноте. Запомнила на всю жизнь свое восхищение его телом. Некоторые люди просто рождены для того, чтобы не носить одежду. Одежда их портит, унижает, делает маленькими и некрасивыми. Без одежды мой попутчик был прекрасен. Такое красивое, ухоженное, тренированное тело, пропорции безукоризненные, я помню мой восторг при виде его силуэта надо мной, широкие плечи, мускулистые, сильные руки, мысль промелькнула как же мне повезло. Был нежен, был силен, был ненасытен. Выходил курить, натянув спортивные штаны, торс голый, загорелый, блестящий от пота в потоке света из приоткрытой на минуту двери… возвращался, в купе и ко мне, со мной, для меня… все склонения, все спряжения, сложения и вычитания, все варианты и все падежи…

В моей долгой уже жизни были разные мужчины. С некоторыми было хорошо, с некоторыми не очень, с некоторыми было плохо, с некоторыми было прекрасно. Некоторых я забыла. Некоторых я не забуду никогда.

Под утро в купе, где все пропахло сексом и потом, мы наконец задремали, обнявшись, на узком неудобном диване, как два молодых, усталых, насыщенных друг другом зверя, голые, без стыда, как Адам и Ева. Было странно представить, что мы разойдемся скоро, каждый своей дорогой, после такой естественной, самой близкой близости, когда все что мне нужно было — это он, и все что ему нужно было — это я. Такой момент, гармония, покой, все понятно, все круги замкнулись, его руки вокруг меня, мои руки вокруг него. Пятый элемент.

Он вышел станцией раньше. Я смотрела в окно, как он спрыгнул на гравий у вагона и пошел к станции, постепенно растворяясь в утреннем тумане, прекрасный любовник и красивый как бог мужчина, в большом не по размеру спортивном костюме Адидас. Никто не видел какой он прекрасный, только я, я знала это точно. Это была и осталась наша с ним тайна.

Я знала про него все, что женщина может знать о мужчине.

Не знала только его имени.

Show your support

Clapping shows how much you appreciated Земфира’s story.