Creative meditation. Вода выплеснулась и понеслись мысли и дни…

Он продрог и озяб. Стоял на улице и ждал целый день. Безропотно и покорно. А потом повез ее. По улицам, лужам, чувствуя озноб и тяжелую вязкую зыбкость сырого воздуха этого большого города. А она ехала и думала обо всем подряд, о том, как поехала бы далеко за край земли, о том, что боится ответственности, что хочет детей, что не может быть идеальной. А потом о том, как обычно встречается со страхом: как замирает и не может пошевелиться, мысли замерзли, действия замедлены. И потом всегда происходит ответная реакция: удар, столкновение, падение, больно… И как она потом приходит в себя: снова учится дышать, медленно набирая воздух в легкие, и удивляясь этому процессу, как будто впервые смогла выдохнуть. Думает о том, как учится себя не ругать, а просто наблюдать, иногда сожалеть, но не винить. Потому что умные лекторы и психологи твердят, что вина — это злость, затаившаяся; агрессия, которую не выпустили вовремя наружу. Которая бродила внутри, копилась в желудке, становилась чернее, бурлила, а потом разлилась, потому что ничто не может держаться долго.

Какие люди ее окружают — такие необычные, волшебные. Как в антикварной лавке и на рынке народных мастеров: где лежат запыленные, как будто только что откопанные археологом вещицы, где поблескивают стеклянными камушками брелоки и браслеты, цепочки, все в одном стиле — традиции и узоры похожи, уже примелькались, но у всех разные мельчайшие детали. Только и подмечай — вот тут деталька другая, вот тут художник вложил душу, а тут ну наштамповал как на машинке печатал… Так и она рассматривает свое окружение в микроскоп, как коллекцию, любуется и радуется. Эта барышня не управляет своим словесным потоком, ее уносит водоворот слов, и кажется, если нажать на паузу, вернуться через десять лет, забыть, а все равно будет эта дама также восхищаться собой, слушать себя, ловить свои собственные шутки и самодовольничать. А эта — талант, сила, непонятная простому взгляду, воля, дух, но такой спокойный, такой ровный, сначала даже кажется хладнокровный, умело гнет свою линию, знает, чего хочет. Иногда не хватает гибкости или лести, чтобы пригладить шероховатости подхода — нежный танк, но так просто любить ее и подчиняться, доверять и верить, поддерживать. И столько их — за день встречаешь, даже иногда мимолетом, в переходе, на дороге, по телефону. И каждый раз удивляешься — какие неповторимые, прекрасные по-своему. И тогда мечтается о мире, о гармонии, хрупком доверии и согласии. Ну и опять — как в пропасть с разбега ухнуть — “хватит идеализировать, розовые бинокли пора выставить на аукцион, таких больших они еще не видали”…


А еще думала о том, что хотела бы сделать: что мечтала бы расТроиться, одну версию оставить тут, в этом большом шумном летящем кувырком городе, быть прилежной и дисциплинированной, учиться и добиваться, бежать марафон, любить, быть любимой, держаться в рамках и быть размеренной. Такой недосягаемой и волшебной, какими могут быть только идеалы, но при этом быть неидеальной, а живой. Ей бы она доверила детей, доверила быть матерью, непременно, чтобы были близнецы — уж они-то бы поняли ее желание раздвоиться, размножиться и жить, жить… Они то бы все время менялись местами и заглядывали украдкой в другую не свою жизнь.

Вторую себя она бы отправила домой, в те далекие суровые края, где плещется холодное море, плавают белухи и летают чайки, а летом тундра дарит всеми цветами радуги и голубикой, а мама влюблена в рыбалку и отца, делает вино из шикши и беспокоится, и папа седеет и учится мудрости, учит молодых и мечтает о месторождении под названием Жанго, полном золота и свободы, а брат играет в футбол и сочиняет стратегии, побеждает в шахматы и пытается быть мужчиной, джентльменом, взрослым. Она бы отправила туда себя деятельную, энергичную, яркую, полную талантов, желающую учиться и учить, делать проекты и вдохновлять школьников на то, что это тоже край возможностей. Такие герои живут в Гель-Грине в сказках у Ники Каллен — они суровые мечтатели строят города в туманной зыби и не боятся холодов. Она бы основала там вуз, и школу йоги, открыла бы там кучу спортивных кружков и театр, возродила народное искусство, особенно танцы, заговорила бы на родном таинственном чукотском, открыла бы безграничность тундровой жизни в палатках и дальние походы, с рацией и ружьем, и новую себя.

А третью себя оставила бы собой — молодой, желающей увидеть мир с планом “200” в голове, с планом изменить самоосознание людей и понимание себя. Эта ее версия была бы счастливой от путешествий, передряг, рисков, бессонных ночей, дорожных развилок, новых языков, постоянной смены мест и лиц. Чтобы жить в другой стране, учить ее культуру, традиции, обычаи, сливаться и встраиваться, а потом отлеплять себя, переносить на новую поверхность и уже растить там, в новых формах и содержаниях. Эту себя она видела как радужную жидкость, всегда готовую заполнить новый сосуд, принять его форму, вобрать в себя тепло нового помещения, свет и заиграть всеми красками, но по-другому, для незнакомых глаз и рук музыку этих мест на диалекте, принятом в этом обществе.

Вот перестает капать сверху — неожиданно въезжает в подземку. И велосипед не скрипит, как будто дождь и дневное ожидание дало ему ту живительную влагу, которой ждет пустыня. Два бездомных на улице, даже не под козырьком, мужчина лежит на голой земле, и его спутница на кортах — то ли пытается вразумить и поднять, увести от этой несчастной доли, то ли разбудить или оскорбить, а кто их знает… Какой-то весельчак бросается под колеса с растопыренными ладошками. Пугаюсь, а потом смеюсь, ах было бы как хорошо сразу ответить на шутку шуткой, вечно торможу.

Москва с ее необъятной душой, принимающей всех, от того кажущейся такой неряшливой и красочной, как будто понимает настроения неопределенности, как будто сама не знает, как бы хотела жить. А может это ей 17, может это она в сомненьях. Рассорилась с природой, отталкивает советы подруг, хочет что-то выразить, но выходит криво, оттого и злится — градом — или плачет — ливнями, изливая душу первому встречному на остановке, в ожидании трамвая.

И все бы ничего, но ей одиноко. Несет промерзший пахнущий одиночеством велосипед на четвертый этаж, а он пока ее руки обнимают раму, жалуется на непогоду, на одиночество, на ее привычки. Поворачивает ключ, тепло деревянных панелей, колесо оставляет мокрый след — велосипед тоже вздыхает, опять стоять ночь, но хотя бы дома. Дома… Заваривает чай, неизменно добавляет апельсиновых корок в надежде вспомнить аромат Туниса, солнца и свежего сока, а ночами ей снятся странные сны, где румын, любящий политику и демократию, вдруг становится нервным хипстером, а организованный целеустремленный — не свернуть даже трактором — открытый ко всему, лишь бы идея была стоящей Шагра — превращается в накуренного раздолбая. Как будто смылась грань двух миров — московская девушка-подросток и восточный тунисский мужчина пытаются ужиться в ее жизни, в ее опыте. Скоро — как на дно оседает мелкий мусор и ил во встревоженном мелком прибрежном водяном потоке, это ведь не море — так речушка или хуже — озерцо, но проточное. И кто же знает — куда несутся его воды. Есть только карта изгибов всех протоков и рукавов, которые она уже проходила, они уже скучны и не нужны ей, ведь назад она не стремилась никогда, но нет лоцмана, чтобы нарисовать карту дна, или первопроходца, смелого мореплавателя, который бы по этой реке спустился к самому морю и проплыл океан.

А пока надо трудиться, любить жизнь, учиться. И отслеживать свои состояния. И писать — это такая творческая медитация, когда распирает, когда 3 меня вылетают и пытаются влезть на страницы басни Крылова, как будто не знают, что закончилось все плачевно. А тут — вроде отследил все мысли, в формате диалога собой посмотрел на себя — авось поможет вырваться из цикла Самсары :)

Show your support

Clapping shows how much you appreciated Zhanna Nutevgi’s story.