Проект за введение двуязычия в Украине

Ostap Karmodi
Jun 8, 2017 · 10 min read

Институт русского языка имени В.В.Виноградова — на редкость бессмысленная организация, по крайней мере в том, что касается его первой и главной, судя по сайту ИРЯ, задачи — «оценка речевых инноваций с точки зрения их нормативности и кодификация норм литературного языка в нормативных словарях, грамматиках, справочниках по культуре речи». Как и его многочисленные аналоги — Académie française, Real Academia Española, Rat für deutsche Rechtschreibung, Rada Języka Polskiego, Türk Dil Kurumu, Komisyon sa Wikang Filipino, Guarani Ñe’ ẽ Rerekuapavẽ, Baraza la Kiswahili la Taifa и остальные официальные органы по регулированию языков народов мира. Язык живет как хочет и не слушает регуляторов. В 2009 Минобрнауки на основе решения ИРЯ официально постановил, что слово «кофе» может быть среднего рода. Но десятки миллионов людей говорили «кофе, оно» задолго до этого постановления и не спрашивали ни у кого разрешения. А другие десятки миллионов как говорили всегда исключительно «кофе, он» и презирали тех, кто говорил иначе, так и после постановления ни за что не начнут употреблять слово «кофе» в среднем роде и не перестанут презирать тех, кто это делает. Официальная «фиксация» языковых норм ровным счетом ничего не меняет, кроме разве того, что у нас в карманах становится чуть-чуть меньше денег — на сумму, выделяемую государством этим фиксаторам. Недаром за советом о том, как что писать, мы обращаемся не в ИРЯ и не в Министерство, а к выросшему в Берлине польскому еврею Дитмару Розенталю, который официально был специалистом по итальянскому и для которого русский язык даже не был родным — языку плевать на национальности и регалии. Недаром у современной lingua franca — английского — нет никаких регулирующих институтов, никто официально не фиксирует его нормы, никакие чиновники и академики не утверждают его словари — и английскому это отсутствие регуляторов абсолютно не мешает, а может, даже и помогает.

Но для одной страны я бы всё таки сделал исключение, и эта страна — Украина. Нет, я не о Інституті української мови, без него украинский язык как раз прекрасно мог бы обойтись. Я об Институте украинского русского языка, которого пока нет, но который нужно создать.

Языковой вопрос портит людей хуже квартирного. И не только в Украине. Как пример гармонии двух языков в рамках одного государства часто называют Канаду. Ничто не может быть дальше от истины. Канада, точнее, одна из её провинций — Квебек — лучший пример того, как языковые войны могут привести процветающее общество к разрухе.

В Канаде действительно два официальных языка, английский и французский. Но это на общегосударственном уровне, и значит это лишь то, что каждый гражданин может обратиться в центральные органы власти на любом из этих двух языков и получить оттуда ответ на нем же. Но Канада — конфедерация. Большинство вопросов там решается на уровне провинций. И франкоязычная провинция в Канаде только одна — Квебек. Еще относительно недавно — вплоть до середины 70-х годов прошлого века — Квебек был самой развитой и процветающей провинцией Канады. Пока его властям не пришло в голову решить языковый вопрос и сделать французский единственным официальным языком провинции (до этого официальных языков в Квебеке не было).

В 1974 квебекское правительство приняло «Закон 22». Кроме стандартного для госязыка требования перевести на французский все государственные учреждения, в законе было еще несколько требований. Например, все рекламные объявления и вывески должны были быть написаны в первую очередь по-французски, все коммерческие услуги должны были предлагаться потребителям в первую очередь по-французски, а фирмы, претендующие на государственные контракты, должны были пройти «офранцуживание» — обязательные языковые курсы для всех плохо говорящих по-французски сотрудников.

Через три года за «Законом 22» последовал «Закон 101», ещё больше ограничивающий права англофонов. Он объявил французский рабочим языком всех предприятий, запретил требовать при приёме на работу знания других языков, кроме случаев, когда это знание абсолютно необходимо для выполнения рабочих обязанностей (эта необходимость трактуется очень узко), и даже ограничивал размер и цвет шрифта на других, кроме французского, языка в вывесках. Закон также фактически запретил франкоязычным родителям отдавать детей в англоязычные школы. «Офранцуживание» стало обязательным для всех фирм с персоналом от 50 человек и выше. Был создан «Квебекский офис французского языка», который должен следить за соблюдением закона и раздавать штрафы (до 7000 долларов) за его нарушение.

Языковая полиция, как ее назвали, сразу принялась за дело, раздавая самые безумные штрафы. Так, знаменитую на всю Северную Америку закусочную Schwartz’s она оштрафовала за апостроф и букву s на вывеске — название выглядело недостаточно французским. Суд отменил штраф, но борцов за чистоту языка это не остановило и не останавливает до сих пор. Совсем недавно один из итальянских ресторанов в Монреале был оштрафован за то, что в его меню был раздел Pasta — по-французски макаронные изделия называются Pâtes и языковые полицейские сочли, что любое другое название является нарушением закона.

Реакция на «Закон 22» и «Закон 101» была предсказуемой: они ударили в первую очередь по бизнесу. До 1971 крупнейший город Квебека (и тогда ещё страны) Монреаль был деловой столицей Канады. Большинство крупных канадских компаний держали здесь свои штаб-квартиры. В конце 70-х — начале 80-х почти все они переехали в Торонто. То же, хоть и в меньшем масштабе, происходило в других городах. В Квебеке скачкообразно выросла безработица. Люди начали уезжать, десятками тысяч — кто из-за бытового неудобства, кто вслед за работой. Почти половину уехавших в первое десятилетие после принятия «Закона 101» составляли люди с высшим образованием. Доходы правительства тоже упали. Чтобы их поднять, власти стали повышать налоги. Это ещё сильнее отпугивало бизнес и трудоспособное население. С 1971 по 2011 провинцию покинул почти миллион человек. Конечно, были и люди, переезжающие в Квебек, но их было в два с лишним раза меньше. Подавляющее большинство уехавших были англоворящими, но почти треть составляли франкофоны. Больше всего от миграции пострадал Монреаль. В 1971 в Торонто жило на 120 тысяч человек меньше, чем в Монреале. В 1981 — уже почти на 140 тысяч человек больше. Сейчас население Торонто превышает население Монреаля почти на 2 миллиона. Квебек из некогда самой богатой провинции превратился в одну из беднейших.

И, что самое удивительное, эти меры не помогли увеличить процент франкоговорящих жителей провинции. Сторонники закона, конечно, утверждают, что он был очень успешен, ссылаются на демографические проекции, якобы предрекавшие французскому скорую смерть и сыплют разными цифрами. Но главная цифра остаётся неизменной. В 1941 в Квебеке было примерно 81.6% франкофонов. В 1976, за год до принятия «Закона 101» их было столько же. И в 2011 их тоже было 81.6%. За три четверти века с 1941 по сегодняшний день, и до принятия закона и после, количество франкофонов в провинции оставалось стабильным, отклоняясь от этой цифры лишь на 2–3% то в ту, то в другую сторону. Так что, по мнению националистических партий Квебека, французский по-прежнему находится в опасности, несмотря на все «достижения» офранцуживания.

А это значит, что надо другие языки надо прижимать ещё, и ещё, и ещё. И сегодня, 40 лет спустя после принятия «Закона 101», язык остается главной темой квебекской политики и мешая провинции решать экономические, социальные и инфраструктурные проблемы. В провинции ужасные дырявые дороги, там , но на ремонт денег нет — все силы и средства уходят на .

Но почему именно Квебек? Почему то же самое не происходит, например, в многоязычной Швейцарии (хотя и там есть свои проблемы)?

Потому что для квебекских националистов борьба за язык — лишь часть другой, гораздо более важной, борьбы — борьбы за государственную независимость. Конечная их цель — вывести Квебек из состава Канады, и английский они воспринимают не просто как второй и более распространенный государственный язык, а как средство подавления и подчинения.

Самое смешное — или печальное, кому как — что это борьба с языком больше всего мешает обретению независимости. Англофоны и аллофоны (иммигранты со своими родными языками) боятся, что независимый Квебек совсем их растопчет — в Канаде у них есть хоть какая-никакая федеральная защита от языкового произвола — и всегда голосуют против отделения.

В Украине последние десятилетия происходит всё то же самое. Она, в отличие от Квебека, уже вроде бы добилась независимости, но борьба за независимость не прекратилась — Москва не оставляет попыток вернуть Киев в орбиту «Русского мира». Сначала это делалось политическими средствами, а с 2014 — военными. Поэтому русский для западных украинцев — не просто чужой язык, а язык врага, символ ненавистной Орды, от которой они пытаются оттолкнуться. Поэтому борьба с ним продолжается, несмотря на то, что украинской независимости это не приносит никакой пользы, кроме вреда — борьба за квоты в образовании и телевидении только отвращает русскоязычное население от идеи украинской независимости и превращает ещё недавно умеренно лояльных Украине людей в пятую колонну России.

Ситуация получается аховая — чем больше угроза независимости Украины, тем сильнее в ней нападают на русский язык. А чем сильнее в ней нападают на русский язык, тем больше угроза её независимости. Ничем хорошим этот порочная спираль закончиться не может.

У проблемы может быть два решения.

Первое — поступить так, как сделали чехи с немцами в 1945–1948. То есть просто депортировать всех русскоязычных к чертовой матери в Россию. Наверняка отдельные западные украинцы в тайне об этом мечтают. Но с этим решением, помимо его очевидной сомнительности с точки зрения прав человека, есть два препятствия, крайне затрудняющих его практическую реализацию. Во-первых, для того, чтобы оно стало политически осуществимым, необходим проигрыш России в Третьей мировой войне — без него такие действия не поймут ни в Вашингтоне, ни в Берлине, ни в Гааге. А для проигрыша России в мировой войне нужна сама мировая война, после которой, скорее всего не останется ни гонителей ни изгоняемых. Во-вторых, изгнанные немцы составляли лишь 17% населения тогдашней Чехословакии — и даже это привело к огромным проблемам — производство в приграничных регионах упало, опустевшие деревни и города пришлось заселять насильно, и они до сих пор, спустя 70 лет, остаются самыми экономически отсталыми и регионами страны. Из Украины придется изгонять 40 с лишним процентов населения — и это не считая оккупированных территорий! Короче говоря, депортация не выход.

Второе решение будет более гуманным и осуществимым технически, хотя для многих прозвучит не менее дико, чем депортация. Решить проблему русского языка в Украине можно создав отдельный украинский русский язык.

Русский язык остаётся единственным из больших международных языков, у которого не стандартных региональных вариантов. Американский английский значительно отличается от британского, как лексикой (напр. fall / autumn или to rent / to let), так и орфографией (напр. color / colour или fiber / fibre) и даже грамматикой (напр. dove / dived или in school / at school). Австрийский немецкий отличается от того, на котором говорят и пишут в Германии. Есть существенная разница между португальским и бразильским португальским, как и между испанским испанским и его латиноамериканскими вариантами. В тайваньском китайском не такие иероглифы, как в КНР. Квебекский французский, кстати, тоже совсем не похож на стандартный, хотя правительство Квебека и не желает этого признавать, в результате дикторы на радио и люди на улице говорят в Квебеке фактически на разных языках.

Та же ситуация существует на Украине — в Киеве, Одессе и Харькове говорят совсем не так, как в Москве и Петербурге. И Украине стоило бы это зафиксировать на государственном уровне. Официальный стандарт украинского русского языка позволит перестать считать всех русскоговорящих Востока и Юга потенциальными предателями. Они больше не будут говорить на языке врага, они будут говорить на своём, украинском русском языке, патриотическом и одобренном властью.

Для стандартизации нового языка всегда берут один из региональных диалектов. В украинском случае логичнее всего взять одесский — он самый ярко выраженный и сильнее всего отличается от стандартного русского. К тому же на нем, в отличие от других диалектов, уже существует довольно обширная литература: Бабель, Ильф и Петров, Катаев, Олеша.

У него есть своя лексика: «синие» вместо баклажанов, «пулька» вместо куриной ножки, «кабак» вместо тыквы, «кецык» вместо кусочка, «гольф» вместо водолазки, «кулек» вместо пакета, «рачки» вместо креветок, «пшенка» вместо кукурузы, «биточки» вместо отбивных, «будка» вместо палатки, «обратно» вместо снова, «сам» вместо «один» (напр. «Сам дома — 2»). Вместо московско-питерских батона и булки здесь говорят просто «хлеб». Некоторые существительные — фрукта, абрикоса, помидора, георгина — употребляются здесь в другом роде.

Есть, что потешит сердце патриотов, и много заимствований из украинского: буряк, нехай, зараз, жменя, тикать, ховать…

У одесского другое падежное управление: вместо «о ком / чем» (предложный), тут употребляют «за кем / чем» (творительный) — например, «Ну шо вы мне тут говорите за Мотю!». И вместо «по чему / кому» (дательный) здесь тоже говорят «за кем / чем» — «Я уже за вами скучаю». Вместо «над кем / чем» — «с кого / чего» (родительный) — «Они с вас смеются». Вместо «из-за кого / чего» — «через кого / что» (винительный) — «У меня через это одни неприятности».

В одесском русском другой порядок чередования согласных: «пострижись / постригешься» вместо «постригись / пострижешься». И гласных — «хочете / хотит» вместо «хотите / хочет». В нем иногда по-другому образуется повелительное наклонение: «ляж» вместо «ляг», «бежи» вместо «беги». Вместо «куда» тут говорят «где» — «Где ты дел деньги?» Вместо странной и неестественной российской конструкции «у меня есть» (at me is) употребляют стандартное индо-европейское «я имею» — «За 10 рублей вы имеете отличную комнату». Вместо «Видеть как N делал X» — «Видеть N делать Х» — «Я видел вас идти по Приморскому».

Чтобы другим регионам не было обидно, кроме одесского диалекта в украинский русский язык можно добавить слова из других регионов — киевскую бровку (вместо бордюра-поребрика), харьковский тремпель (вместо вешалки), днепропетровскую залу (вместо гостиной), черкасскую бобку (вместо толстовки). Добавить общерусскоукраинские «шо» и «шобы» и даже, если хватит смелости, «тудой» и «сюдой», смешать, взболтать — и уже можно с этим на радио и даже в телевизор.

Чтобы успокоить патриотические чувства необходимо создать Институт украинского русского языка, который составит словарь и опишет грамматику. Лучше всего разместить этот институт в Одессе, но вряд ли это получится — Киев всё равно заберёт институт себе, как забрал Евровидение. Придется создавать и языковую полицию, которая будит следить, чтобы ни одна сволочь не написала в меню «баклажан» вместо «синенький», раздавать штрафы за употребление в проектной документации выражений типа «по техническим нормам» вместо «за техническими нормами» и увольнять с работы радиоведущих за выражения вроде «из-за плотного тумана видимость на дорогах…» вместо «через плотный туман…». Жители Юго-Востока, конечно, будут злиться и ругать языковую бюрократию, но куда меньше и беззлобнее, чем если у них отнимут русскоязычное телевидение и образование. Украинцы же начнут относиться к одесситам и харьковчанам куда спокойнее, зная, что те не предают родину использованием вражеского языка.

В Москве будут очень смеяться, но оно и к лучшему — чем больше в Москве будут смеяться над русскоязычными украинцами, тем глубже станет раздел между Россией и Юго-Востоком Украины. Тем более, что хорошо смеется тот, кто смеется последним. Через несколько лет, когда украинский русский язык станет привычным и сделается элементом украинской национальной идентичности, России придется распрощаться со статусом защитника русского мира — и тогда смеяться с Москвы будут уже одесситы и киевляне.

Сейчас этот план наверняка кажется шуткой. Но это куда более серьезный подход к решению языковой проблемы, чем всё, что делают для этого украинские власти. И если Украина хочет остаться единой, ей, рано или поздно, придется сделать что-нибудь в этом роде.

Ещё, кстати, было бы неплохо переименовать страну в Русь, шоб с концами прекратить разговоры о том, что Украина значит «окраина». И, заодно, отобрать у Путина возможность присваивать себе Ярослава Мудрого и дочь его Анну. Но это уже из области фантастики.

А вот стандартизация и легализация украинского русского языка — дело вполне реальное и необходимое. Ведь развивают же свой испанский на Филиппинах, свой шотландский — в Северной Ирландии, свой шведский в Финляндии и свой китайский в Малайзии — хотя у них для этого вроде бы нету особых причин. У Украины причины самые серьезные: иначе бесконечная холодная гражданская война. Оно вам таки надо?

Hyperbolea

Земля без времени

Ostap Karmodi

Written by

Let me doubt it for you

Hyperbolea

Земля без времени