Левая интерпретация истории, национализм и вольность

В школе, на уроках истории, нас учили в духе марксистской историографии, что существовал некогда период «феодальной раздробленности», который был преодолен — что выставлялось как прогресс — великими деятелями, вроде Гарибальди, объединивших некогда разрозненные, враждовавшие друг с другом территории в единое целое. Тогда я не задумывался, в чем здесь кроется подвох, но теперь хорошо его различаю. Дело в том, что этатисты, левые, видят в больших крупных объединениях с установлением единой централизованной власти над ними нечто положительное и прогрессивное. Поскольку в XIX веке процесс «объединения», или «преодоления феодальной разробленности» завершился, с появлением таких образований, как Франция, Германия и Италия, последние стали рассматриваться как что-то само собой разумеющееся, что как будто бы должно было существовать всегда, но в какой-то определенный момент просто пребывало в состоянии распада.

Попробуйте теперь представить себе, что ваша задача — пусть она и фантастическая — объяснить средневековому флорентийцу или генуэзцу, или бургундцу, или бретонцу, что они не флорентийцы или бургундцы, а итальянцы или французы. Что они живут в осколке некой реально существующей страны под названием Франция или Италия. Какой будет ваша аргументация? Боюсь даже предположить, на какие псевдоисторические трюки вы пойдете. Тем не менее, мысль тут проста. Само понятие «феодальная раздробленность» — не более, чем элемент псевдоистории, попытка реалии нового времени наложить на реалии времен более старых. Иными словами: Флоренция или Генуя, Бургундия или Бретонь — не осколки Франции или Италии, а более чем самодостаточные, самобытные страны своей эпохи, со своим патриотизмом и национальными интересами.

Почему левая историография так настойчиво следует этим псевдоисторическим путем? Ну, во-первых, их концепция истории имеет определенную структуру, в виде восхождения человека из мрака религиозного невежества и мелких царств в прекрасное атеистическое будущее с единым центром, мощным государством. Левые любят большие образования, поэтому проецируют эту любовь и на историю. Я это хорошо помню, что к абсолютизму королей Нового Времени марксистская историография относится с большей любовью, чем к вольности феодального времени. Да, именно так: Екатерина или Петр Первый представлялись как прогрессивные правители. Людовик XIV вполне себе реформатор, ибо автор big government для Франции той эпохи. Генрих VIII тоже умничка, ведь он провел секуляризацию и укрепил государство. Вообще, любой правитель, укрепивший государство (не страну, а именно институт государства в этой стране), с точки зрения марксистов выходит положительным героем, даже если это король. И даже не смотря на то, что классические большевики вообще, декларативно, не любили самодержавие и были близки к французским республиканцам XIX века своей «близостью к массам». Чёрт их знает.

Во-вторых, если не создать эту красивую историю о раздробленности, если не опираться на неё, то совсем не лицеприятно получится история большого государства и подавления им свободы, от лица которой левые хотят выступать. Например, Людовик XIV, «король-солнце». На деле, растратчик казны, величайший плут в истории, угробивший сбережения французов на строительство замков и дворцов для себя, на военные авантюры и противостояние другим державам. Именно он окончательно превратил дворянство в бесполезный класс иждивенцев (в эпохи до него и «Фронды», дворяне были очень активным и самостоятельным сословием). В истории Франции именно его можно считать галльской версией Гарибальди, поскольку он централизовал страну так, какой она никогда прежде не была (в качестве кандидатов можно назвать и Ришелье, и Мазарини, но кто поставил точку?). Известно, что вышел он на поражении дворянской «Фронды», которая хотела сохранения прежних вольностей, независимости на местах. Хотя это упрощение. На стороне «Фронды» выступала вся свободная Франция: парламент, дворяне, купцы, ремесленники и простые горожане, которые устали от высоких налогов и big government. Это были, своего рода, такие же борцы за Великую Хартию Вольностей. С поражением «Фронды» и утвердилась та этатистская Франция, которую мы сегодня знаем. Революция 1789 года вовсе не является её началом. Оно произошло раньше, при короле-солнце.

Или, в качестве примера, возьмем объединение Италии. Разве то, что естественным образом целое, должно было объединять силой оружия? Но почему-то Гарибальди вовсе не мирным путем создал Италию. Марксистская историография называет Рисорджименто «национально-освободительным движением». Якобы, вся итальянская (или любая другая в схожем процессе) нация в едином порыве решила освободиться от гнета феодалов и прежней раздробленности и объединиться. Определенно, национализм в Европе того времени был очень популярен в определенной среде интеллектуалов, что привело в итоге к двум мировым войнам и морю крови. Но было ли это единым освободительным движением? Как сказал Энгельс про Священную Римскую Империю, перефразируя, национально-освободительное движение было вовсе не национальным, вовсе не освободительным и вовсе не движением. Королевства и республики на Апеннинском полуострове были самодостаточными странами со своей богатой историей. Насколько нужна была их жителям «единая Италия» — ответить сложно, опрос уже не проведешь. Но судя по тому, как современные итальянцы с севера вовсе не ощущают единства со своими согражданами с юга или центра, можно уверенно говорить, что Рисорджименто — искусственно вызванный процесс.

Аналогично и с Германией. Немецкие княжества были достаточно независимы. Бисмарк раздавил в немецкоязычных землях свободу железным сапогом. Его социалистические реформы стали основой, предпосылками для прихода к власти Гитлера. Но и Бисмарк принял эстафету. В значительной степени он воспользовался наследием императора Наполеона, этатиста из Франции, который своими завоеваниями сильно исказил политическую реальность Европы. Он был первым «объединителем» немецких земель. Да что там, завоеватель из Франции таким и является, архитектором «единой Германии». Вот какое «национально-освободительное движение» и «преодоление феодальной раздробленности» мы видим в действительности. Абсолютно искусственное, навязанное к тому же извне явление. Да, была Мартовская революция, да, было Франкфуртское национальное собрание. Но чем были вызваны к жизни эти события? Произошли бы они без Наполеона, который ликвидировал почти все немецкие вольные города (абсолютно самобытные и уникальные в своем роде!), сократил количество немецких образований в десятки раз?

Итак, я абсолютно убежден в том, что сегодняшнее понимание исторических процессов, проходивших в последние три столетия, в значительной степени навеяны потребностями левой идеологии. Они как бы призваны оправдывать её существование. За всей этой внушительной картиной, где нарисованы национальные герои-освободители, крупные баталии и флаги разных расцветок — картины, которой так любовались европейцы всё это время и строили на основе её свою внешнюю и внутреннюю политику — скрыто что-то более важное, глубоко европейское и родное нам, то, что составляет основу европейской христианской цивилизации: самобытные вольные города, маленькие и богатые, гордые торговые республики Апеннинского полуострова и Иллирийского побережья, древние королевские традиции франков и многое другое, что так лихо исчезло в XIX веке, но внесло подавляющий вклад в европейскую культуру. Это традиции свободы и вольности, которые следует начать чаще упоминать и к ним апеллировать. Не французские «просветители», оправдавшие в своих трудах абсолютизм королей, и не такие, как Гарибальди, создали европейские ценности. Европа была едина и без содружества национальных государств. Национальные государства породили огромные этатистские машины, которые привели мир к кровопролитным войнам и беспрецедентному вмешательству государства в экономику.

Позволю себе немного фантазии. Что было бы с вольными городами и мелкими княжествами, если бы Наполеон не уничтожил их? Полагаю, что не появилось бы немецкой федерации в современном её виде. Конечно же, не было бы Гитлера — диктатора. Привыкшие быть независимыми, вольные города не позволили бы так просто стереть себя с лица земли и их влияние ограничило бы «объединение Германии» конфедерацией. Их было столь много, что более крупные немецкие страны не смогли бы поглотить их всех. Сегодня они представляли бы собой очень интересный проект и в культурном плане, который так близок консервативной мысли : города — государства, вроде Сингапура и Гонконга, имеющие сотни лет собственных традиций, культуру, но при этом не национальные, а космополитичные, вроде древней Александрии. В такой Европе жить было бы намного интереснее и безопаснее.

Но, все же, речь не об этом. А об истории, о том, как объективно относится к ней. В случае появления на карте мира национальных европейских стран нет смысла говорить о преодолении феодальной раздробленности, потому что до этой, якобы, раздробленности таких стран даже не существовало. Нет смысла говорить о национальных революциях и естественном формировании наций — в случае приведенных выше примеров отчетливо видно, что единые нации Германии, Франции и Италии на поверку оказываются лишь проектом отдельных лиц, обладавших властью и влиянием. Отсюда вводится фатальная для левой историографии идея — нет никаких стадий или этапов. Крупные национальные государства не лучше вольных республик и городов. Они не некая следующая стадия развития общества или формирование нации. Это удачно завершенные искусственные проекты Наполеона-Бисмарка, Гарибальди-Кавура и Ришелье-Людовика XIV-го. В красноречивое подтверждение своих слов закончу эту небольшую статью цитатой Массимо Д’Азэльо, который был премьер-министром Сардинии, которая как нельзя лучше должна показать всю неестественность национализма и социализма: «Abbiamo fatto l’Italia, ora dobbiamo fare gli italiani», т.е. «Мы создали Италию, теперь мы должны создавать итальянцев».