Будучи парнем, я всегда предполагал, что быть преследуемым женщиной в некоторой степени круто. Лестно, в не угрожающем смысле. Ну, знаете, хорошо для самомнения, самоуверенность, опять же, растёт с каждым незваным появлением. Каждый стук в окно в два часа утра даёт приятное ощущение бабочек в расширившемся эго, а неуверенность испаряется, хлоп-хлоп-хлопая крыльями, улетая в итальянскую ночь.

Я был неправ.

Всё началось одной ночью весьма невинно, именно так, как я и представлял себе начало отношений преследователь-преследуемый — с алкоголем, плохими жизненными решениями, и громкой музыкой; когда часть мозга, заряженная на рациональные решения, насыщенна алкоголем, а её восприятие искажёно музыкой техно.

Месяц спустя после выпуска из Калифорнийского университета, я решил вернуться в Италию, чтобы получить степень чтобы иметь возможность преподавать английский в качестве второго языка (TESL) и попытаться прекратить употреблять наркотики.

Я знаю, это звучит как странная комбинация — преподавать и прекратить употреблять — но тогда это показалось мне весьма осмысленным.

Я думал, у меня есть проблема с наркотиками. Я думал, что я могу просто удалить наркотики из своей жизни и уехать от них настолько далеко, насколько это возможно. Если у меня получится, сказал я себе, я стану счастлив. Я стану нормальным. Всё, что мне было нужно, так это отправиться в страну далеко-далеко отсюда.

Я был неправ насчёт этого тоже.

Боль, которую я чувствовал, вообще не волновало моё географическое положение. На самом деле, она питалась осознанием того факта, что я был в том же пи***це, что и до того как уехал, только теперь я остался без поддержки друзей и семьи. Боль росла экспоненциально в ожидании той пропасти, которую, я знал, я почувствую внутри, как только ощущение новизны моего окружения сойдёт.

Я был е***утой развалиной с полным пи***цом внутри, тем пи***цом, с которым наркотики справляются очень, очень хорошо. Они работали совсем как рекламировалось, вызывая полное онемение там, где оказывались. Но теперь, без наркотиков, я на самом деле снова чувствовал всякую ***ню. Я не только ненавидел то, что я чувствовал, но я ненавидел само чувствование.

Я мучался психологически и, что ещё хуже, я даже не знал что «это» было и откуда «это» появилось. Я хотел выбраться из своей кожи так сильно, что между занятиями TESL я резал лезвием бритвы свои бёдра изнутри, в месте повыше, где шов брюк скрывает кровь, в надежде, что что-то — что-нибудь — будет выпущено наружу.

И никто не знал.

Это был последний день курса TESL, и мой класс решил выбраться ночью и отпраздновать. Был я, милая маленькая девочка с Гавайев по имени Кристин, привлекательная длинноволосая блондинка из Техаса, чьего имени я не запомнил и напыщенный, «я умнее всех в этой комнате» британский мудак по имени Дэвид. Каждый раз, как он открывал свой рот, я полуожидал от него какого-нибудь «посвящения в эволюцию рыночной экономики в южных колониях…».

Дэвиду нравилось давать намёки всем в нашей компании, что он спит с блондинкой с Техаса уже месяц, в то время как сама она выглядела как девушка, которую хорошо не е**и уже около 30 дней.

Мы были эклектичной группой.

Компания встретилась в Shot Café на Via dei Pucci, прямо за углом от Duomo. Мы сели за столик сзади, прямо перед уборными, неподалёку от телевизора, который поочерёдно показывал футбол и возвращение «Спасателей Малибу».

«Ещё напитков?», — спросил Дэвид, вставая. Ему было немногим больше двадцати— столько же, сколько и остальным из нас — но каким-то образом у него имелись нескончаемые денежные запасы, возможно, та самая причина, почему мы вообще его терпели.

«Конечно, — сказал я опустив голову, пораженческим тоном человека, жертвующего своим достоинством, обменивая дерьмовую компанию на алкоголь, — Мне ещё пива».

Как только Дэвид двинулся в сторону бара, я увидел её, пристально смотрящую прямо на меня, в одном столике от нас. Она была потрясающая — абсолютно бесподобная, с лицом, которое я не могу точно описать. Не итальянское или европейское, но и не арабское или юго-восточное. У неё были зелёные глаза и мягкие черты, тёмные волосы, собранные назад, выставляющие лицо, кажущееся фарфоровым и шею, которая поражала всяческое воображение.

Мы обменялись взглядами, но как только я посмотрел на выход, приглашая её наружу и кивая в сторону двери, возникла её подруга, загораживая мне вид. Её подруга была широкая. Широкая, как защитник в американском футболе. Её плечи в ширину были как две с половиной женщины, и мои попытки взглянуть за них были полностью подавлены шириной обхвата, что вынудило меня встать и поддержать обмен взглядами. Встав, я восстановил визуальный контакт, и, вовлекая нас в разговор снаружи, уже почти знал, предполагая, что он превзойдёт вербальную коммуникацию.

Двигаясь вдоль длинного бара справа, протискиваясь через барные стулья и пьяных экспатов, я смотрел, как она следует за мной, в зеркало расположенное вдоль стены слева. Снаружи я повернулся и оперся спиной о каменную стену в сторону от входа. Когда девушка вышла, она повернулась ко мне лицом, взглянула в глаза и поцеловала в губы, в то время как её правая рука опускалась внутрь моей левой ноги вниз вдоль пореза, который я нанёс себе чуть ранее тем же днём.

Произошедшее далее не сильно помогло в описании девушки, однако мои мысли полностью захватила импульсивность, сочащаяся неосторожностью, которую лишь молодость, опьянение и смена места пребывания только и может объяснить должным образом.

Как только она отстранила свою голову назад от моей, я протянул свою руку, вставляя должные формальности больше из привычки, чем из необходимости.

«Ciao, sono Jason», — сказал я, как будто ей было не насрать как меня звали.

«Привет, Джейсон», — сказала она, пожимая мою руку. «Я Йальда».

«Откуда ты?» — спросил я.

«Иран».

«Иран?» — переспросил я, удивлённый.

«Да, — улыбнулась она, — Иран».

Имея возможность сделать то, чего ни одна президентская администрация не могла добиться с 1979 года — восстановить дипломатические отношения с иранцами — я мог только надеяться, что не нарушаю какую-нибудь нелепую санкцию.

«Откуда ты?» — спросила она.

«Калифорния» сказал я. Её внешность — это единственная вещь, которая делает милым её плохой английский.

«Побережье океана?» — спросила она.

«Побережье океана?» — я повторил, смущаясь. «Что? Нет, я живу в северной Калифорнии».

«Там где побережье океана?» — она настаивала.

«Нет — объяснял я, — Побережье — в южной Калифорнии».

«А», — её слова прозвучали разочарованно.

Опуская её голову, я не мог понять, Йальда думает о чём-либо или смотрит куда-то. Она просто глядела в одну точку куда-то между тротуаром и мной. Я повернулся и взглянул назад, пытаясь обнаружить что за чертовщину она там увидела, в то время как она внезапно взглянула на меня и выпалила: «Мы идём к тебе?».

Я не горжусь этим, но и не стыжусь того, что вылетело из моих уст в следующий момент.

«Да», — сказал я, держа паузу достаточно долго для того, чтобы фантазия о том, что может случиться отменила лучшее решение, которое яростно требовало внимания, однако волевым усилием было проигнорировано.

Если я не мог употреблять наркотики, дабы изменить то, что я чувствую, тогда хотя бы секс должен меня удовлетворить.

Только мы начали долгую прогулку до моего места в Piazza Santa Croce, её широкоплечая подруга прорвалась через дверь бара также, как игрок в американский футбол прорывается сквозь баннер, который держат чирлидерши перед игрой. Заметив нас, она начала орать на Йальду так, что это почти казалось оскорбительным.

Я не имел ни малейшего понятия, что она говорила, но это был выговор на фарси. Она положила свои руки на лицо Йальды, тыкая, ударяя и умоляя Йальду не делать того, что она собиралась делать. В этой сцене было что-то, о чём я не имел ни малейшего понятия, так что мне следовало бы просто уйти, проигнорировать, выкинуть из своей жизни и посмеяться над этим впоследствии.

Но что-то такое было в Йальде.

Йальда вытянула руки вдоль туловища, надула губки как маленький ребёнок и ушла с широкоплечей подругой в ночь, не сказав ни слова.

Это должен был быть последний раз, когда я видел Йальду.

Это был не он.

Неделю спустя после как окончания своего курса TESL, я ходил на собеседования по трудоустройству вдоль итальянского полуострова. Рынок труда во Флоренции был переполнен учителями, так что я решил двигаться дальше. Южная Италия, быть может. Может быть, на север. Мир представал для меня чистым холстом и всё же я чувствовал, что что-то не так.

Я нуждался в помощи. Но вот в помощи в чём?

Как описать чувство нежелания чувствовать? Как объяснить не желание умирать, но и пребывание не в большом восторге от всей этой фигни с «жизнью» тоже? Как рационализировать нанесение себе порезов для того, чтобы причиняемое ими страдание было достаточным, чтобы больше не чувствовать страданий? Что делать, когда единственная помощь, которая тебе известна, приходит от химических форм с ядовитым побочным эффектом самоуничтожения, мучений и передозировки?

Как описать желание чувствовать что-нибудь, лишь бы не себя самого?

После того как я заскочил в школу и взял свой сертификат TESL, я начал свою прогулку домой. Это должна была быть прекрасная прогулка. Пройтись по Piazza dellar Signoria, остановиться в caffè, затем в заглянуть булочную за хлебом и к мяснику за мясом. Проходя мимо сырного магазина, я зашёл внутрь из-за того что девушка в нём заманила меня образцами и буквально сдался в попытках выбрать сыр. Запахи города, автомобили, люди. Это было прекрасно и всё это было живым. Город дышал и я был частью его.

Но этого было недостаточно. Никогда не было.

Я шёл под ритм дебютного альбома 50 cent’а, прорывающегося сквозь мои наушники. Добравшись до своей квартиры, я увидел то, что выглядело так, как будто кто-то ждёт такси. Обычно это не отпечаталось бы в памяти, но подойдя ближе, я увидел, что у этой личности с собой были все её вещи. Два чемодана и рюкзак. Просто стояла там. Прямо у моей квартиры. Ждала меня. Когда я вернусь домой.

Йальда.

«Джейсон, — закричала она, — Ты дома. Помоги. Пожалуйста».

«Подож… Что?» — спросил я, покачивая головой и косясь глазами. «Йальда, почему у тебя с собой все свои вещи?».

«Я хочу на побережье океана».

Я глядел на неё, пытаясь сообразить какого чёрта происходит. У неё с собой было два полных чемодана, а на ней самой — голубые джинсы и блузка, застёгнутая на все пуговицы, с распущенными волосами. И я не помнил, чтобы тогда в баре у неё были веснушки.

«Чт-что?» — спросил я, всё ещё косясь. «Йальда, зачем ты здесь? О чём ты говоришь?».

«Я хочу поехать на побережье океана», — сказала она, как расхныкавшийся ребёнок, просящий мороженого.

Я начинал злиться. «Йальда, — пытался образумить я, глядя в её глаза, которые каким-то образом казались отрешёнными от реальности, — Я не живу у побережья океана. О чём, бога ради, ты вообще, б***ь, говоришь?».

«Пожалуйста, я войти, мы поговорить», — умоляла она.

Вокруг собирались мои соседи, наблюдая представление. Я подумал, что мне стоит впустить её и получить хоть какое-то понимание о том, какого черта вообще твориться в голове этой девушки. Я не знал, что ещё делать.

«Хорошо, — согласился я, — тебе можно войти, но тебе нельзя остаться».

Я убедился взглядом, что она поняла то, что я сказал, но вместо этого, как только я повернул ключ в своём замке, она протиснулась внутрь квартиры, укладывая свои сумки и двигаясь к дивану так, как будто она владела этим местом.

Как только она зашла, она скинула свою обувь, оставив её прямо в центре комнаты. Затем она расстегнула свои джинсы, нагнулась и сняла их до лодыжек, движением ноги закидывая в зону между гостиной и кухней.

Дистанция, на которую она зашвырнула джинсы, на самом деле, была весьма впечатляющей.

Всё ещё стоя спиной ко мне, она нагнулась, стянула трусики вдоль своих бёдер, колен и до лодыжек, оставив их на полу.

Наконец, достигнув дивана, она села, расстегнув свою блузку и оставив её открытой, демонстрируя голую кожу, без бюстгальтера.

Она села и уставилась на меня, голова чуть наклонена, улыбаясь. Это не было сексуальной улыбкой. Или эротичной улыбкой. Это была улыбка психопата, и каждый раз когда я моргал, мои веки, казалось, демонстрировали мне кадры из “Цельнометаллической оболочки”. Ошеломлённый, испуганный, удивлённый и в полном замешательстве я глядел на неё из входного прохода.

Йальда сидела в белой блузке, расстёгнутой и полностью раскрытой, и в носках. Ничего больше. Она сидела на диване, обнимая своё правое колено, которое было прямо напротив её груди, левая нога на полу, пятки отбивают ритм, который слышит только она.

Мой 23-летний мозг был поставлен в тупик.

Вот прекрасная девушка, адски сексуальная, сногсшибательно привлекательная, сидит голая на моём диване. Я не мог перестать смотреть на её голое тело также, как я не мог прекратить думать о том, что она может оказаться достаточно безумной для того, чтобы причинить мне вред.

Ситуация испугала меня до чёртиков. Йальда отследила меня, узнала, где я жил, собрала весь свой хлам в два чемодана и сделала сознательное решение переехать со мной в город, в котором я не живу.

«Йальда, — сказал я, настаивая, — Какого **я ты делаешь? Надень свои вещи. Тебе пора валить».

«Нет», — сказала она с ухмылкой, которая меня окончательно взбесила.

Мы уставились друг на друга как в вестернах, в сценах, которые предшествуют перестрелке.

«Ок, серьезно, тебе, типа, нужно одеться. Ты…»

«Нет», — перебила она, одёргивая меня в моей же квартире.

Я взглянул на неё столь сурово, как будто я взглядом пытаюсь посмотреть сквозь неё.

«Я позвоню в полицию», — угрожал я.

Она начала смеяться, давя на мои слабые места, о существовании которых я даже не подозревал.

«Какого **я, Йальда?» — я прошептал сам себе, начиная собирать её вещи с пола.

Подобрав трусики и джинсы Йальды, я бросил их ей на диван, но она немедленно отбросила их правой ногой. Йальда сидела голая, распластавшись на моём диване — всей своей блузкой, кожей и аккуратно побритыми лобковыми волосами — глядя прямо на меня.

Её действия, с одной стороны, бесили, в то время как на другом уровне я это бешенство заводило меня, смущая и демонстрируя уровень извращения, с которым я с тех пор мирюсь.

Доставая свой телефон, я ещё раз угрожал позвонить в полицию. Опять, она лишь рассмеялась.

«Ладно, **й с ним», — сказал я, пожав плечами и качнув головой, набирая полицию. Я повернул телефон, чтобы она увидела, что я действительно звоню в 112, итальянский эквивалент 911. «Видишь? Я действительно звоню».

«Carabinieri, pronto», — произнёс голос на другом конце.

«Ciao, uhhh, Inglese?» — спросил я. Я говорил по-итальянски, но не хотел всё испортить, так что решил, что английский будет самым безопасным вариантом.

«Un’attimo», — сказал голос, прося меня подождать.

«Йальда, я не шучу ни**я», — сказал я, гневаясь сильнее с каждой секундой.

Она улыбнулась и посмеялась ещё раз.

«Si, pronto, алло?» — сказал мужчина с заметным акцентом.

«Да, у меня проблема», — объяснил я. «Меня зовут Джейсон и мне кажется, мне нужен полицейский».

«OK, что есть проблема?» — спросил мужчина.

«Видите ли, у меня тут девушка в моём доме, — продолжил я, — и она не уходит». Я сделал паузу, прежде чем продолжить. «И она голая».

Случилась длинная пауза.

«У вас есть голая девушка в дом, — сказал он, медленно, как будто пытаясь понять причину моего звонка, — и это есть проблема?».

Мужчина на линии начал смеяться и говорить достаточно громко для того, чтобы кто-то, кто сидел рядом с ним, услышал. Я буквально почувствовал группу итальянских полицейских, столпившихся рядом и смеющихся над моей ситуацией.

«Послушайте, — я умолял, — с этой девушкой не всё в порядке. Я говорю вам, что-то не так и я хочу, чтобы она покинула мой дом».

Я мог слышать спор, происходивший у телефона, с разговорами и едва слышными смешками.

«Ааа, si, signore, эээ, мизтер Джей-зоун, эта девушка, говорите, без одежды?»

«Верно», — сказал я ему, пока Йальда смотрела на меня, улыбаясь у меня под кожей.

«И она сидит у вы дома?» — продолжил он.

«Верно».

«И, мистер Джей-зоун, на самом деле у меня много знакомых в полиции, кто с большим удовольствием придёт решить этот проблему», — сказал он, в то время как на фоне раздался взрыв смеха.

Теперь надо мной смеялись и Йальда и полиция.

«Ладно, неважно», — сказал я, вешая трубку.

Йальда сидела ухмыляясь, с взглядом «ну я же тебе говорила».

Тогда-то меня и осенило.

«Хорошо, Йальда, прости, — сказал я ей. — Ты права. Мне кажется, у нас может получится. Ты можешь поехать со мной на океанское побережье».

Всё её поведение полностью изменилось.

«Да?», — спросила она

«Да».

Она вся загорелась, возбуждённая и взволнованная. «Да?», — она повторила, убеждаясь.

«Да», — сказал я ещё раз. «Одевайся, поедем пообедаем и обсудим твою поездку на побережье океана».

Она вскочила, обняла меня и собрала свои вещи, двигаясь к ванной чтобы одеться и демонстрируя скромность, в которой не было абсолютно никакого смысла. Пока она одевалась, я собрал её чемоданы и поставил их у двери снаружи.

Как только она выскочила из ванной одетая, я встал в проходе. Со всем этим волнением я и забыл как прекрасна она была. Как только я открыл дверь, она проследовала к выходу. Тем временем я положил руку ей на спину и вытолкнул её наружу, закрывая дверь и запирая её с другой стороны, с Йальдой по ту сторону, кричащей мне что-то на фарси.

«Йальда, — умолял я в безопасности с моей стороны двери, — иди домой. Просто иди домой».

«Джейсон, — она возражала, — Открой дверь».

«Х*й там, — сказал я ей, — Уходи. Иди домой».

«Я ненавижу его», — зарыдала она. «Мой отец. Я ненавижу своего отца».

Сидя на полу спиной к двери, я мог чувствовать Йальду с другой стороны в том же положении что и я, время от времени в воплях бьющуюся затылком о дерево. Я слышал смесь из визжания и плача, резонирующую внутри меня с чем-то, что мне не нравилось. Эта девушка испугала меня, но кроме того, я почувствовал с ней связь. В некотором смысле, я был ей.

Разные языки, разные культуры, разные религии, разное воспитание на различных континентах. Та же самая боль, и оба мы желаем быть где угодно, лишь бы не там, где мы находимся сейчас. Кем угодно, лишь бы не тем, кто мы есть.

Боль, которую она чувствовала внутри, соединялась с той болью, которую была во мне и это убивало меня н***й. Ужасная, лишающая сил боль соединяла нас. Она из ниоткуда пришла в этот мир, который никого из нас, на самом деле, и не волновал. Мы были потеряны. Крики с другой стороны двери заставили меня осознать свою собственную боль и я начинал ненавидеть её за это.

«Мой отец, — продолжала она, — я не могу уйти. Пожалуйста. Я ненавижу его».

Я несколько часов слушал плач Йальды, пока наши головы разделял лишь единственный кусок дерева. Иногда звуки замирали, оставляя меня с мыслями о том, что, быть может, она наконец прекратила и ушла, лишь для того, чтобы начаться снова.

Всё ещё сидя, я приспустил свои штаны и вытащил кошелёк из своих смятых джинсов. Найдя лезвие для бритвы, я взял его и сделал глубокий порез, терзая внутреннюю сторону моей ноги до тех пор, пока кровь не закапала на порог.

«Йальда, пожалуйста, — умолял я, — просто прекрати». Закопавшись головой меж своих рук, я поднимался лишь для того, чтобы заговорить. «Пожалуйста, Йальда, пожалуйста, — я закричал злобно, но все ещё умоляя, — Прекрати».

«Джейсон, — она кричала, — Пожалуйста, открой дверь».

«Йальда, — отвечал я, — Этого не случится».

Залезая ещё раз в свой кошелёк, я достал банкноту в двадцать евро и просунул её под дверь. «Возьми, вызови такси и езжай домой».

Я пошёл в спальную и закрыл дверь, чтобы не слышать её воплей, плача или криков, но это было бесполезно. В тишине её крики были громче, чем когда я сидел спиной к двери.

Ежечасно я проверял Йальду снаружи, в страхе покинуть свою квартиру. В какой-то момент я бросил в окно бутылку воды, на случай если она захочет пить из-за плача. В час ночи, девять часов спустя, она всё ещё была там. Наконец, я сомкнул глаза на пару часов, а когда открыл их в три, она исчезла. Банкнота в двадцать евро всё ещё была там, но воды уже не было.

«Говорю тебе, — объяснял я Кристин, своей гавайской однокласснице, пока мы шли по Piazza della Republica, — это было безумие».

Те случаи в жизни, когда кто-то докапывается до тех глубин внутри себя, до которых дошёл я, всегда глубже и гораздо более сложны, чем кажутся на поверхности. Поверхность, однако — это всё, чем мы решаем делиться с окружающими.

«Я тебе не верю, — сказала она, — когда это случилось?»

«Позавчера, — сказал я, — после того, как нам выдали сертификаты TESL».

«Не может быть, — отвечая, она трясла головой. — Не может быть».

Из ниоткуда, из слепого пятна вдруг возник размытый, шириной с защитника в американском футболе, объект, обхват и ширина которого толкнули меня в сторону и сбили на землю.

«Где Йальда?, — требовательно спросил объект, — Где Йальда?»

«Ох, что за…», — всё, что я смог выдавить из себя, пытаясь подняться.

«Йальда. Где она?» — она настаивала, толкая меня обратно на землю каждый раз, как я пытался встать.

«Я, б***ь, понятия не… она ушла?» — после того, как я собрался, я заметил большой отпечаток руки на лице девушки. Я старался не замечать его до тех пор, пока, наконец, из меня не вырвалось: «Что с твоим лицом?».

«Отец Йальды спросил, где она. Я сказала, что не знаю, и он меня ударил, — ответила она в бешенстве. — Он дал мне пощёчину».

«Он бил тебя? Ладно, б***ь, какого чёрта, стой, он бил тебя? Серьёзно? Черт, ладно. Так, она пропала?».

«Да, она брала все свои вещи и ушла. Она говорила мне что поехать на побережье океана с тобой».

«Да что за ***ня с вами и этим побережьем? Я не живу у побережья!, — я орал достаточно долго, чтобы люди вокруг нас обратили внимание. — Она пришла к моему дому два дня назад, и я сказал ей уйти».

«У тебя был секс с ней? — спросила она — Она моя родственница. Я должна знать».

«Нет, б**дь, слава Богу, нет. Нет. Абсолютно точно нет», — я орал, абсурдность сцены нарастала, в то время как Кристин, глядя на происходящее, наконец поверила в мою историю.

«Ты знал, она девственница?» — спросила её Родственница.

«Девственница? Ты сошла с ума на-а…, знаешь что? Это не моё дело. Мне вообще насрать», — сказал я, выбрасывая вверх руки. «Это не моя проблема, потому что я никогда её не е**л».

«Она говорила, она идти заниматься сексом с тобой и жить у побережья океана, — сказала родственница, настаивая на продолжении истории, — Я пытаться остановить её, но она не слушать».

Мысленно возвращаясь к той ночи, когда я встретил Йальду, я понял, о чем эти двое спорили снаружи, пока её кузина кричала на неё и умоляла не делать того, что она задумала. Внезапно, всё приобрело смысл. Я понял, что меня подставили, что Йальда с самого начала всё спланировала, и единственное, что испортило её сценарий, так это моё нежелание спать с ней в моей квартире двумя днями ранее, и её родственница, предотвратившая её поход ко мне домой в ту ночь, когда мы встретились.

«Ну, — сказал я, — этого не было». Взглянув вверх, я подумал вслух, чтобы услышали все. «Слава богу, я не спал с ней. Слава богу».

«Ты должен помочь нам найти её», — умоляла родственница.

«Ты-ы-ы…, — отвечал я, растягивая слово и указывая ей на направление, — должно быть, обезумела на**й. Я не хочу принимать в этом никакого участия».

Я хотел, чтобы Йальда исчезла из моей жизни, чтобы справиться с ситуацией так, как я справлялся с чем угодно в своей жизни, что было болезненным и травматическим — делая вид, что этого никогда не было.

«Пожалуйста, — просила она, — Пожалуйста, помоги».

Сперва я почувствовал, а затем и услышал боль в голосе Йальды за моей дверью в тот день. Или, быть может, это была моя собственная боль. Я больше не был способен отличать одну от другой.

Я хотел, чтобы это чёртово фиаско закончилось, но я также хотел, чтобы Йальда получила ту помощь, которая ей требуется. Может быть, если они ей помогут, то они смогут помочь и мне, кем бы ни были эти самые «они».

Плюс, я посмотрел достаточно серий «Dateline», чтобы знать, что если ты последний парень, который видел пропавшую женщину, и у тебя кровь на пороге, то всякое дерьмо приобретает свойство лететь в твою сторону с ужасающей быстротой.

«Что от меня нужно?» — спросил я, занимая мысли.

«Если ты позвонишь, она ответит, — объяснила родственница, чьего имени я так и не узнал, — Скажи ей, что хочешь встретиться. Мы заберём её и поможем».

Я достал телефон и набрал числа, выкрикиваемые родственницей.

Гудок был только один. «Привет, Джейсон?»

«Привет, Йальда, да, это я».

«Джейсон!», — заорала она.

«Да, привет, это Джейсон. Слушай, Йальда, мы можем встретиться?»

Возбуждение в её голосе задело мою душу

«Ты и я встретиться?»

«Да, только ты и я», — соврал я. Я бы сказал, что это убивало меня, но к этому моменту я был уже мёртв.

«Да, да, да! Я приду сейчас. Куда?»

«Встретимся на железнодорожной станции, Binario 18».

Станция Santa Maria Novella во Флоренции всегда шумна. Путешественники приезжают и уезжают, бизнесмены, студенты, семьи, а среди них в попытках подрезать себе чего-нибудь шныряют карманники.

Восхитительное зрелище.

В углу железнодорожной станции непременный McDonald’s, место, куда ты идёшь, когда путешествуешь, и хочешь съесть чего-нибудь знакомого. Несмотря на отрицание этого факта, каждый путешественник в чужой стране в первую очередь идёт в McDonald’s лишь по той причине, что он чертовски хорошо, просто отлично знает, каков на вкус будет заказанный им Биг Мак.

Удобно расположившись в McDonald’s с видом на Binario 18, я смотрел, как Йальда ожидала меня со всем своим багажом. Я выбрал это место, потому что оно было людным, а я боялся того, что её отец мог сделать с ней. Ведь он уже оставил отпечаток на лице её родственницы.

Наблюдать, как Йальда ждёт меня, было больнее, чем я того ожидал, и осознание того факта, что всё, что мне необходимо для того, чтобы остановить боль, находится через дверь от меня в аптеке железнодорожной станции, нисколько не облегчало. Она нуждалась в помощи, осматривая станцию в поисках меня, я нуждался в помощи, одержимый наркотиками за дверью. Предполагалось, что помощь находится в пути.

Первым человеком, который появился перед Йальдой, была её родственница. В тот момент, когда Йальда увидела её, она встала и побежала в противоположном направлении, прямо в руки члена семьи, который ожидал её в кроваво-красном спортивном костюме Puma. Они всё прекрасно спланировали, достаточно впечатляюще для того, чтобы заставить меня задуматься, не планировал ли тот, кто организовал эту засаду, похищений людей раньше.

Парень в костюме Puma держал её, пока подтянулась остальная семья. Всего их было пятеро: родственница, костюм Puma, брат, её отец и какой-то парень с дешёвой золотой цепью, который, как мне показалось, даже не был членом их семьи.

Отец начал вербально оскорблять её, выражая свои эмоции криком и руками, не обращая никакого внимания на то, что он устраивал сцену прямо на станции. Без предупреждения, Йальда посмотрела прямо на меня, укрывшегося в McDonald’s как трус, со смущённым взглядом, ярко выражающим призыв о помощи. Я не уверен, в чём заключался мой план, или что я намеревался предпринять, но увидев борющуюся Йальду, я быстро вмешался в сцену.

Рванув в мою сторону, Йальда вырвалась от парня в костюме Puma, в то время как брат ухватил её за волосы сильной хваткой, дёрнув назад. Йальда взвизгнула от боли, боли другого типа, отличного от той, что я слышал в своей квартире. Физической боли, которая породила в обоих из нас гнев и ненависть к её брату, гнев и ненависть, которые я мог видеть в её глазах и чувствовать в своём животе.

«Э, мужик, какого х** ты делаешь, дёргая ей вот так за волосы?, — заорал я, двигаясь в его направлении, — Х***е с тобой такое?». Как только я подошёл ближе, он толкнул Йальду перед собой, в надежде, что это меня остановит. Я толкнул его назад и он перелетел через чемоданы, которые Йальда собрала для поездки на побережье океана. Падая на землю, он не расслабил хватку и не отпустил Йальду. Отец начал кричать на меня на фарси, в то время как родственница, которая знала, что ей лучше не вмешиваться, медленно отходила назад, предусмотрительно покидая сцену. Парень в костюме Puma толкнул меня, и я не ответил. Стоя, я собрал себя и свои мысли, и взглянул перед собой на отца, указывая прямо на него.

«Пошёл. На. Х*й».

К моему удивлению, он не сказал мне ничего, но вместо этого заговорил прямо с её братом, который уже поднялся, всё ещё держа Йальду. До того, как отец хотя бы закончил, её брат, который держал рукой Йальду, и который вёл себя странно тихо, потащил её к поезду на другой стороне станции.

«Куда она?», — спросил я родственницу, которая взглянула на меня в тишине. «Эй, — я надавил, — куда, б**дь, вы её уводите?».

«Они отправить её обратно в Иран», — сказала родственница.

Мой разум ослеп от гнева, свойство характера, которое, я, казалось, утратил с совершеннолетием. «Иран? Какого х*я? Иран? Ты сказала, ей помогут, — орал я, не придавая значения собирающейся толпе. — Ты не говорила, что её отправят обратно в Иран!»

«Ей нужен ислам. Запад не хорошо для неё, — сказала мне родственница. — Джейсон, это не твоё дело, уходи».

«Что? Иди на**й и он пусть тоже идёт на**й », — сказал я, указывая на отца. Теперь я смотрел прямо на него, чувствуя к нему лишь ненависть, которую, должно быть, чувствовала и она. «У тебя проблема с дочерью, и ты отправляешь её в ***дский Иран? Что ты за говно, е**ный ты трус! Ей нужна помощь, а не ***чая смена обстановки! Ты что, ***дь, серьёзно?»

«Иран здоров», — сказал парень в костюме Puma.

Я стрельнул в его сторону взглядом, полным ненависти. «С тобой, ***дь, кто разговаривал?», — спросил я скептически. «Здоров? — спросил я, к этому времени злой настолько, что аж брызгал слюной — Настолько здоров, что вы решили не жить там? Да иди ты тоже на***, ты и твой ***чий спортивный костюм. ***ные лицемеры».

По сигналу появилась polizia в количестве трёх человек, задавая вопросы на итальянском и английском. Когда я повернулся, чтобы выяснить местонахождение Йальды, она пропала. У меня не было ни малейшего представления к какому поезду её уволокли, если они вообще утащили её к поезду.

Всё затихло, и целая семья уставилась прямо на меня.

Отец сказал что-то на фарси, и как только он закончил, парень в дешёвой золотой цепочке начал переводить:

«Смерть Америке.— он объяснил, — Он говорит, он думает, что ты свинья, потому что ты занимался сексом с его дочерью».

Пауза.

«И смерть Америке».

Глядя на старика, я практически видел глаза Йальды.

«Слушай, мужик, — попытался я сказать спокойно, — у меня не было секса с твоей дочерью».

Ещё фарси.

«Смерть Америке, — сказал переводчик. — Он говорит, что не верит тебе. Он говорит, его дочь была девственницей».

«И смерть Америке».

«Ладно, — сказал я, раздражаясь, — во первых, она всё ещё девственница, потому что я её не трогал». Чем больше я говорил, тем громче становился, чувствуя себя помесью Дензеля из «Тренировочного дня» и Билла Клинтона на пресс-конференции. «Я не **ал твою дочь», — сказал я ему. Отец ответил, и переводчик начал опять.

«Он говорит, смерть Ам…»

«Слушай, знаешь что? — сказал я, перебивая его, — С меня хватит этого говна. Идите вы на***». Я в последний раз взглянул на отца. «И ты. Ты, наверное, самый ***нутый дол***б из всех нас, и это, между прочим, говорит о чём-то, — сказал я, тыкая пальцем, — потому что твоя дочь была прекрасна. Ей просто нужна помощь». Я взял паузу, пока моё утверждение повисло в воздухе. «Я знаю, ты понимаешь английский достаточно, чтобы понять это, ублюдок. ПРЕ-КРА-СНА, — сказал я по слогам, — а ты этого даже не знал. И ты только что сломал на*** её жизнь».

Под взглядами polizia, я повернулся спиной к семье и ушёл. Проходя аптеку, я сделал осознанное решение на следующий день вырубить наркотиков по рецепту, предпочтительней всего Фентанил, потому что мне хотелось чувства расплавленности, и я знал что он определённо сработает. Наркотики всегда работают так, как в рекламе, с побочными эффектами, будь они прокляты.

Зайдя прямо в McDonald’s, я встал в очередь и дождался, когда она дойдёт до меня. Когда я, наконец, добрался до прилавка, я вытащил банкноту в двадцать евро, которую я пытался оставить Йальде на такси двумя днями ранее. Она была измазана в крови из-за того, что лежала рядом с лезвием в моём кошельке. Я заказал Биг Мак и бутылку воды. Я заказал бутылку воды потому, что моё горло болело от крика. Я заказал Биг Мак, потому что иногда просто хочется знать наверняка, каково что-нибудь окажется на вкус.

Если вам понравилось то, что вы сейчас прочли, пожалуйста щёлкните кнопку ‘Рекомендовать’ ниже, чтобы и другие могли прочитать это эссе. Чтобы прочитать ещё подобных эссе, прокрутите вниз, чтобы подписаться на Human Parts.

Human Parts on Facebook and Twitter