Один год может казаться недостаточным количеством времени для того, чтобы жизнь разошлась по швам, но год жизни наркозависимого может быть исчислен по количеству драм, лжи и трагедий также, как возраст дерева исчисляют по его кольцам. Что? Ты всё ещё злишься на меня из-за передозировки на Рождество? Это было около двух передозировок и одной автомобильной аварии назад. Уже пасха, чувак. Забудь об этом.

Я был великолепным учителем и любил свою работу. Кроме того, я всё время был под кайфом.

На удалении трёх лет от моей Иранской преследовательницы, и ещё за год до отпуска в тюрьме Тихуаны, я обнаружил себя преподающим историю США и государственную экономику для старшеклассников в северной Калифорнии, в то время как факт моего утреннего подъема с кровати сильно зависел от очень большой дозы наркотиков.

Я понимаю, что «наркозависимый школьный учитель» звучит страшно, но, поверьте мне, если бы вы видели мою заработную плату, вы бы знали, что это ровно то, за что заплатили.

Для большей пикантности, между нами, одна таблетка Норко эквивалентна двум таблеткам Викодина, в то время как Фентанил обладает действием в двадцать раз более мощным, чем героин, и предписывается для употребления неизлечимо больным раком пациентам. Перед собеседованием на работу, я налепил на живот четыре 100-миллиграммовых пластыря фентанила (в четыре раза больше предписанного количества) и залил 16 или 17 таблеток Норко (в восемь раз больше предписанного количества) синим энергетиком Gatorade, выглядевшим, как средство для очистки поверхностей Windex.

Они наняли меня. Я превзошёл трёх других претендентов, которые, надеюсь, не читают эту историю.

Школа меня полюбила. Поначалу. Мой наставник говорил, что я прирождённый учитель, яростно нахваливая руководству мои способности в классе. И он не ошибался. Критическое мышление и умение писать были ключевыми навыками, которым я обучал в каждом из моих классов, в каждом задании, это было уроком, который я усвоил из своих сред в Италии с профессором Фёрчем. Если вы были хороши в запоминании имён и дат, вам пришлось бы тяжело в моём классе. Лучше бы вам было найти учителя, которого заботила эта фигня с бездумной работой и оценками, основанными на баллах.

Понимать причины и следствия, знать, как писать научно, формировать общее видение, думать объективно и ставить под сомнение всё — источники, учителей, всё — это были вещи, обучение которым я считал своим долгом.

Я был великолепным учителем и любил свою работу.

Кроме того, я всё время был под кайфом.

Я весьма условно использую здесь термин «под кайфом», поскольку наркотики более не давали мне того чувства, которое обычный человек рассматривал бы как «кайф». Я ни в коем случае не заваливался в класс и не клевал там носом. Я помещал в своё тело количество опиатов, достаточное для того, чтобы остепенить сельскохозяйственных животных, но более не чувствовал их эффекта. К тому времени как я начал преподавать, я сидел на опиатах и бензодиазепинах около восьми лет. Для того, чтобы чувствовать себя нормальным — не больным — моё тело запрашивало регулярно увеличивающееся их количество.

Это был мой маленький секрет.

Судя по дистанции до источника грома, шторм надвигался прямо на нас, круша окна в моей небольшой классной комнате, пока я оценивал сочинения во время своего подготовительного периода с включенной на всю громкость Californication Chili Peppers. Дверь распахнулась безо всякого предупреждения. «Мистер Смит, — спросил паренёк по имени Майк, — могу я поговорить с вами минуту?» Майк был хорошим парнем, тихим неразговорчивым, но, очевидно, умным.

«Да», — ответил я, убавляя громкость цепляющего вступления в «Otherside».

«Входи. Как дела?»

Садясь, он взял паузу, глубоко вдохнул, как будто то, что он собирался сказать было настолько тяжело, что физически ранило его. Он посмотрел мне в глаза, глядя сквозь меня.

«Ты в порядке?» — спросил я.

Тишина.

Я привык к студентам, заглядывающим поговорить. Это были первые месяцы моего преподавания и я обучал выпускников, у которых ещё не было и первых месячных. Детишки часто заходили чтобы потусоваться, послушать музыку, пока я ставил оценки, позависать, как угодно. Но в этот раз было иначе.

Он пытался выплюнуть слова, но его губы, казалось, не желали играть свою роль. Он глотал слоги, наклоняясь вперёд. В конце концов, он сумел выпалить: «Я гей».

Больше тишины, в этот раз более плотной.

Я не знал точно, что сказать, так что я не сказал ничего, оставшись с едва открытым ртом. Мой мозг метался сквозь различные подходящие варианты ответов, но оставался пустым, в то время как я делал всё возможное чтобы спрятать собственное смущение в попытках поддержать зрительный контакт.

«Я гей», — повторил он, как будто было возможно, что я не услышал его в первый раз.

«Ага», — сказал я, немедленно сожалея об этом, поскольку это означало, что мне теперь придётся говорить.

«Да… да… да, ты».

Больше тишины.

«Я не уве-», — начал я, когда он резко меня оборвал, к счастью, сняв с меня бремя вербального сочувствия.

«Я хочу раскрыться на вашем уроке». Он помолчал, дав мысли задержаться, прежде чем продолжить.

«На вашем уроке безопасно. Я буду чувствовать себя в безопасности, раскрывшись на вашем уроке, и я хотел бы спросить у вас, могу ли я так поступить».

Моей немедленной реакцией было беспокойство за Майкла. Я преподавал в школе, которая буквально находилась в консервативной части северной Калифорнии, известном как Плейсер Кантри, где имелись родео и где школьный футбол значит для взрослых гораздо больше, чем должен бы.

«Так что, я просто встану и скажу это?», — спросил он, как будто у меня было малейшее, бл**ь, представление, как это должно случиться.

Религиозные люди из местной общины часто давали деньги школе на различные проекты, например, на новый футбольный стадион. Взамен эти жертвователи ожидали определённый уровень своего участия. Определённый уровень влияния.

Тот уровень своего участия, который однажды привёл меня к руководителю на ковер за то, что я допустил шутку про Раша Лимбо на перемене.

Тот уровень влияния, который в конце концов позволил приобрести новый футбольный стадион, несмотря на то, что школьный район неспособен платить новым учителям прожиточный минимум.

«Хорошо, — выдавил я, кивком постепенно свыкаясь с ситуацией, — Хорошо, мы можем так сделать». Пока мы оба смотрели друг на друга в ожидании плана, который только должен был быть сформулирован, я взглянул ему в глаза, дабы уверить его.

«Эй, посмотри на меня, — сказал я, ожидая пока установится зрительный контакт, чтобы продолжить, — Ты не один. Я здесь, с тобой. У нас получится», — сказал я, чертовски хорошо зная, что ничего конкретно у меня не получилось, в надежде, что моя лже-уверенность не была так прозрачна, как это чувствовалось. «Ты не один. Мы сможем».

Сперва он взглянул облегчённо, но за этим последовало волнение, которое, как мне представляется, пришло вместе с осознанием, что эта хе**я действительно должна была произойти.

«Так что, я просто встану и скажу это?», — спросил он, как будто у меня было малейшее, бл**ь, представление, как это должно случиться.

«Сперва, тебе следует поговорить со всеми, кто тебе близок, потому что это разлетится по школе очень быстро», — сказал я, объясняя своё еб***тое видение, которое было у меня в голове, того, через что этот парень собирался пройти. «Любому, кто, по-твоему, заслуживает услышать это напрямую от тебя и не через слух — скажи ему первым».

Он кивал пока я продолжал говорить.

«В пятницу мы собираемся обсуждать систему предложений законопроектов в Калифорнии и попытку запрета через неё гей-браков в противовес законодательному акту. Если ты чувствуешь, что готов, я думаю это было бы удачным моментом, если ты всё ещё хочешь признаться».

Глядя вниз, Майк опустил голову на руки, закрыл лицом в ладони и заплакал. Всхипывания постепенно нарастали, достигнув своего крещендо, когда он разрыдался. «Я так напуган», — повторял он снова и снова. Я не был уверен, стоило мне утешить его или обнять, так что я просто сидел напротив него и смотрел.

Мне было 26 лет. Ничего в моей жизни не подготовило меня к этому, и если только я не болел в тот день, когда учителям объясняли, как справляться с подобным, академия в этом деле также меня подвела. Странный момент насчёт пребывания в роли учителя в 26 — это когда ты видишь себя больше в 18–19-летних учениках, чем в коллегах учителях. Я мог понять тайную жизнь Майка лучше, чем раздражённого старого ублюдка, который преподаёт биологию и ноет насчёт того, что часы в его кабинете до сих пор не работают, вместо того, чтобы просто сходить в Target и купить эти е**чие часы.

Когда Майк покинул мой класс чтобы приступить к начальной стадии раскрытия секрета, который он хранил от окружающего мира — секрета, который убивал его изнутри — я не мог прекратить думать о своём собственном секрете. Запив восемь или девять Норко за завтраком, подзарядившись ещё 15–20 к полудню, я закончил свой день ещё таким же количеством, нося всё это время пластырь Фентанила. Я не гнался за кайфом, я сбегал от детоксикации, дни, когда наркотики «были крутыми» и «доставляли» давно прошли, теперь жизнь снизошла до периодов между дозами.

Абсолютно. Каждый. День.

Весь. День. Напролёт.

Ещё поутру я пришёл в школу закончить ту работу, которую не доделал вчера.

«Эй, Джейсон, ты идёшь на футбол в пятницу?», — спросила Сьюзан, молодая учительница испанского, ставившая себя как человек, который наслаждается фактом того, что каждый подросток в школе мечтает её трахнуть. «Думаю, группа учителей соберётся заранее».

В ту пятницу мы играли с соперниками нашей школы, так что это было большое событие для множества взрослых людей, которым лучше знать. Как бывший игрок, я удивлялся, насколько мало меня заботил футбол теперь. Я редко ходил на игры и ещё реже появлялся на всяких собраниях педсостава.

«Не уверен», — ответил я, смотря в пол.

Добравшись до своего класса, я сел и начал оценивать задание, которое я дал своим одиннадцатиклассникам по главе «индустриалисты и бунтари» из Народной Истории Соединённых Штатов. Я не использовал учебник ни на одном из своих уроков. Я предпочитал объединять информацию из разных текстов и заставлять учеников воспринимать информацию с разных точек зрения. Ставя Зинна в пару с консервативным историком типа Уолтера Уэбба, и спрашивая затем: «кто прав и почему?».

Краем взгляда я увидел Ванессу, старшеклассницу с моего курса государственной экономики, поднимающуюся по крыльцу перед тем как с силой ворваться в мою дверь. Дождь со вчерашнего дня поутих и гром звучал сегодня ещё ближе.

«Мистер Смит, — спросила она, входя, — Могу я с вами поговорить?»

«Конечно, но на крыльце» — сказал я, вставая. «Снаружи».

Моей немедленной реакцией было желание закинуться наркотой. Если вы никогда не чувствовали подобного, то нет смысла объяснять.

Дойдя до двери, она остановилась недалеко от выхода, стоя в проходе, в то время как маленькие капли дождя рикошетили от крыльца и попадали мне в лицо. «Мистер Смит», — сказала она, не будучи способной закончить предложение. Обхватив лицо руками, она заплакала, глубоко всхлипывая, неподалёку от того места, где вчера рыдал Майк. Громко. Громче моей музыки, песен об одиноких видах на фоне. Плача, она подалась влево, всем своим весом опёршись на дверной проём. Я не обнимал её, поскольку любой контакт с ученицей женского пола, даже той, которая выплакивает свои глаза, чертовски меня пугал. Сохранение физической дистанции помогало сохранить безопасную эмоциональную дистанцию от всего, что я мог услышать. По крайней мере, именно это я говорил себе.

«Ванесса, — сказал я, пытаясь взглянуть на неё из-под её рук, — Ванесса, что не так? Что случилось?»

Она пыталась мне сказать, но не могла остановиться плакать слишком сильно, чтобы формировать слова. Разместившись по левую сторону двери, я подался назад и ждал.

«Ванесса, всё хорошо. Слышишь, всё хорошо», — сказал я, ожидая, что она расскажет мне слезливую историю о том, как её парень трахнул такую-то и такую-то на вечеринке, а он был любовью её жизни и её жизнь теперь уничтожена, и что она теперь будет делать, и «МЕНЯ ИЗНАСИЛОВАЛИ».

Вот что вылетело из её рта. «Меня изнасиловали», повторила она мягко, прежде чем разорвать зрительный контакт и бросить взгляд вниз. Два слова застыли в проходе, застыв на уровне глаз и нетерпеливо ожидая осознания.

Моей немедленной реакцией было желание закинуться наркотиками. Если вы никогда не чувствовали подобного, то нет смысла объяснять.

Поскольку закинуться был не вариант из-за находившейся рядом Ванессы, мне оставалось только разбираться с изнасилованием молодой девушки.

«Вот, блин, ладно», — сказал я, переходя с языка профессионального преподавателя на язык реального человека, поскольку дерьмо, происходившее в реальной жизни превосходило все словесные приличия. «Ладно, когда это произошло?» — спросил я её. Она объяснила: «Вчера утром», — назвав имена двух футбольных игроков. «Я устраивала вечеринку в субботу, и они остались на ночь, — продолжила она, — и утром я проснулась от того, что они заставляли…»; — её голос затих.

«Потому что я ни**я не знаю, что сказать, чтобы стало лучше»

«Хорошо, Ванесса, мне нужно отвести тебя к женскому психологу, типа, прямо сейчас, — сказал я, — я должен отвести тебя к женскому психологу. Я поговорю с руководством, ты поговоришь с…», — и тут мой голос оборвался. Я не знал ни одного женского психолога, но предполагал, что они будут более подготовлены к этому, чем был подготовлен я. «Кэти, мы поговорим с Кэти».

Всё, что я знал о Кэти, это то, что она была психологом, которого я пару раз видел на собраниях коллектива. Но она определённо знала, как справляться с подобным лучше, чем я.

«Нет, — умоляла Ванесса, — Я не хочу говорить им. Я им не доверяю. Я не доверяю Кэти. Вот почему я хотела поговорить с вами».

«Послушай, Ванесса, но мы обязаны, — объяснил я, — Я обязан. Типа, по закону обязан. Я законнообязанный оповеститель. У меня нет выбора. И тебе нужно поговорить с женщиной-психологом или учителем».

«Нет. Пожалуйста! Почему?» — она закричала прежде, чем я отстранился. «Потому что я ни**я не знаю что сказать, чтобы стало лучше».

Неловкое молчание повисло, пока мы глядели друг другу в глаза, двое нас, абсолютно уязвимые, выставляя напоказ те свои детали, которые мы хотели бы оставить скрытыми.

«Давай, — сказал я, призывая её пойти со мной, — Пойдём поговорим с кем-нибудь». Она схватила мою руку и держала её, пока мы шли вдоль коридора. Как только мы добрались до цели, я убрал руку, потому что это уже стало настолько близко, насколько я вообще собирался вмешиваться.

Ведя Ванессу в кабинет Кэти, я постучал. «Привет, Джейсон, — сказала Кэти с гигантской улыбкой, открывая дверь, — Идёшь на игру в эту пятницу?»

«Что? Я — эм — я не знаю. Слушай, у тебя есть минута?» — спросил я, раздражённый её вопросом. Хватая Ванессу за руку, я повёл её в кабинет, где она начала рыдать. Положив руку на спину Ванессы, я объяснил, что Ванесса рассказала мне о случившемся, и вышел за дверь. Две двери спустя, я постучался в дверь заместителя директора. Он жестом пригласил меня внутрь.

«Привет, Джейсон, как дела?» — спросил он с большой улыбкой. «Идёшь на игру в пятницу? Мы все собираемся заранее и будем рады тебя видеть».

Я перешёл ту черту, ту точку невозврата между желанием наркотика и потребностью в наркотике.

«Эм… Я не уверен. Послушайте, ко мне только что пришла студентка и рассказала, что её изнасиловали», — сказал я, высасывая воздух из комнаты. «Я проводил её к кабинету Кэти по соседству. Я не уверен, как это работает, но мне нужно что-то где-то, подтверждающее, что я сообщил о случившемся».

Он стоял на своём месте, всё ещё улыбаясь, кивая, как будто я рассказывал ему о том, что делал в прошлые выходные.

Пока я перечислял имена футболистов, которые, по словам Ванессы, изнасиловали её, он просто слушал.

«Ладно, — сказал он, — Понял». Всё ещё улыбаясь. Всё ещё кивая, как бы говоря: «Ещё что-то?».

«Так… Нам надо звонить в полицию?»

«Всё под контролем», — сказал он строго.

«И… Это всё?» — спросил я.

«Джейсон», — сказал он, в этот раз более властно, всё ещё нося эту гигантскую пластиковую улыбку. «Мы об этом позаботимся».

Он начал двигаться прямо на меня, принуждая меня двигаться к двери, дабы избежать столкновения. Выставив свою руку, всё ещё с этой гигантской улыбкой на лице, он спросил снова: «Увидимся на игре в пятницу?»

«Игре?» — спросил я, возмущённый сменой темы на е**ный футбол.

Не успел я задать вопрос, как дверь закрылась, с ним на одной стороне и мной на другой. Я прошёл мимо кабинета Кэти, в котором Ванесса сидела и плакала, а Кэти выглядела абсолютно отчуждённой и незаинтересованной, давая мне понять, почему Ванесса не хотела приходить к ней со своей проблемой.

Улучив, наконец, свободную минутку, я прокрался в служебный туалет в кабинете после вежливого приветствия секретарши, которая постоянно доставала меня из-за того, что я забывал классный журнал. Сунув руку в мой левый задний карман, я вытащил оттуда горсть жёлтых Норко, которые я хранил для таких случаев. Каждый раз, как я сталкивался с приступами гнева. Или, быть может, страха. Или беспокойства. Сказать по правде, я не был полностью уверен, что именно мне необходимо было заглушить. Мне просто нужно было заглушить это. Оно приносило боль, не такую сильную, как само чувствование, но на том уровне, который я чувствовал.

Опять же, если вы подобного никогда не ощущали, возможно, нет смысла пытаться это объяснить. Набрав воды из раковины своей правой рукой, я залил 10 или 11 таблеток, зная, что это количество не даст мне кайфа, но, если мне повезёт, оставит пустое место там, где были чувства. Уставившись в зеркало, я разглядывал своих учеников. Они были незаметны для остальной популяции с её фиксацией на футбольном матче, который пройдёт через три дня.

Реакция заместителя директора меня раздражала. Поведение Кэти меня раздражало. Секретарь, которая, я уверен, сделает комментарий насчёт е**чего журнала, стоит мне выйти, — меня раздражала. Всё, чего я хотел — это оказаться под кайфом, и исчезнуть, — того, что мой мозг давно уже не позволял себе.

Я перешёл ту черту, ту точку невозврата между желанием наркотика и потребностью в наркотике. Больше не было пути назад без раскрытия моей проблемы и просьбы о помощи. Это было обратной стороной зависимости — неизбежный итог, постоянная нужда в большем и большем только для того, чтобы не страдать — без каких либо положительных сторон в виде кайфа.

Я был в полной ж**е.

Высушив руки, я открыл дверь и вышел через офис, пытаясь избежать секретаря.

«Не забудь журнал сегодня», — сказала она, улыбаясь.

«Постараюсь изо всех сил, — ответил я, — Никаких обещаний».

«Идёшь на игру в пятницу?»

Я улыбнулся и пожал плечами, обеспокоенный тем, что могло выскочить из моего рта, заговори я в ответ.

Облака снаружи накладывались друг на друга. На некоторое время дождь прекратился, но они становились всё темнее с тех пор как я вышел из офиса и двинулся в свой класс. Норко не сделали ничего, кроме как создали успокаивающий психологический буфер, заставляя меня почувствовать себя лучше как минимум от употребления хоть чего-то.

«Чувак, Кайл подсел на героин»

«Мистер Смит, — я услышал, как кто-то кричит позади меня, — Мистер Смит, можно с вами поговорить? Есть секунда?»

Оглянувшись, я увидел, что меня преследуют. Это был Тайлер, ученик старших классов, который учился у меня по истории США год назад. Тайлер был хорошим пареньком, забавным, хулиганящим на всех предметах, кроме моего. В моём классе он отличался потому, что у него были способности, которые другие учителя ленились отыскать.

«Слушай, сегодня действительно очень плохой день», — начал объясняться я. Я был эмоционально переполнен от событий с Майком и Ванессой в прошлые дни. «Может, зайдёшь завтра утром?»

«Я не могу, чувак. Нам надо поговорить. Это насчёт Кайла».

Кайл был лучшим другом Тайлера, интроверт, тихий, очень умный но из тех ребят, которые никогда не произнесут лишнего слова. Я не знал Кайла так хорошо, несмотря на то, что он был в том же классе по истории США с Тайлером.

Для меня было редкостью не дать своим ученикам раскрыться, но Кайл был одним из тех детей, которых я никогда не мог открыть.

«До завтра не подождёт?», — оборвал я.

Оживлённо двигаясь за мной, Тайлер продолжал. «Эй, мистер Смит, нам надо поговорить».

«Не сегодня, Тайлер. У меня правда плохой день», — сказал я, продолжая свой марш к храму своей классной комнаты и к своей музыке.

Тайлер оглянулся вокруг, убеждаясь, что никто не слушал, прежде чем продолжить. «Чувак, Кайл подсел на героин». Он сделал паузу. «Ему нужна помощь».

Моментально остановившись, я опустил голову на руки. Надавливая ладонями на глаза, я опустил руки от висков к щекам, где и держал их в то время, как пытался думать, уставившись вдаль и раздумывая, какого чёрта я сделал не так, отчего заслужил всё это. Или, быть может, что я сделал правильно, я не был уверен.

«Героин, да?», — спросил я, но не всерьёз осознавая.

«Да, чувак, е***ый героин, — ответил он, быстро проговаривая слова, — Я не знаю, что произошло. В смысле, мы баловались с оксиконтином и прочим дерьмом на вечеринках, но я не знал, что он сидит на этой х**не».

«Хорош, — сказал я, — Следи за языком. Мы в школе. Если другой учитель услышит, что ты говоришь так рядом со мной…»

«Извините, я просто по-настоящему напуган. Он, бл… Он не может остановиться. Он говорит, что не может остановиться».

Это создавало мне проблемы сразу на нескольких уровнях, не последним из которых являлся тот факт, что Кайл был сыном заместителя начальника моего школьного района. Босс босса моего босса в великой системе вещей — у его сына был секрет.

«Где он сейчас?» — спросил я.

«Он ждёт разговора с вами».

«Со мной?», — спросил я, ошеломлённый. «Какого х… Что происходит?»

Двигаясь к моему классному кабинету, Тайлер отправил Кайлу сообщение, приглашая встретиться в моей комнате. Как раз, как начал падать дождь, я зашёл в коридор и, затем, в свой класс, где было тепло и всё ещё играла музыка. Звучала «This Velvet Glove», в то время как я чувствовал себя мошенником и не хотел ничего, разве что рассказать кому-нибудь об этом.

Я надеялся, что Норко, который я принял в офисе, даст приход и с ним меня окутает тёплым одеялом эйфории, но глубоко внутри я знал, что этого не случится. Я застрял, разбираясь с очередным секретом, не будучи ни достаточно под кайфом, ни трезвым. Я был в наркотическом чистилище и ненавидел это.

И всё это может быть вашим всего за $33, 000 в год!

Слыша приближающиеся шаги в коридоре, я предположил, что это Кайл и начал думать насчёт того, что бы сказать. К моему удивлению, это был учитель по имени Сэм, глава отдела социологии. Он не выглядел довольным.

«Эй, Джейсон, ничего не забыл?», — гавкнул он на меня.

Я оглянулся на Тайлера, который сидел и смотрел, будто бы говоря, какого х*я ты говоришь со мной в таком тоне в присутствии студента?

«Прости?» — спросил я.

«Общее собрание учеников. Ты забыл. Ты должен был помочь с дверями».

Из-за того дерьма, с которым я разбирался в последние 24 часа, я откровенно забил х*р на общее собрание. Я был на границе здравомыслия, вися на волоске, удерживая тех детей, чей волосок оборвался, и меня отчитывали за пропуск чертового общего собрания.

Но я не мог сказать Сэму, почему я пропустил собрание, потому что я должен был хранить это в секрете. Так что я принял всё на себя.

И всё это может быть вашим всего за $33, 000 в год!

«Виноват», — сказал я мягко, кивая головой и просто желая покончить с этим разговором. «Я, должно быть, закопался за оценками, и оно просто вылетело из головы».

Но Сэм не сдавался так просто.

«Послушай, Джейсон. Я не знаю, за кого ты себя принимаешь, но ты не особенный. Если тебе что-то поручили, ты должен это выполнить. Этим детям нужно видеть примеры лидерства, и это кое-что, чего тебе явно не хватает».

Я взглянул на него и не сказал ничего. Сэм немного оживился после того, как устроил мне разнос, как будто это добавило ему уверенности в себе самом.

«Этого не случится вновь», — всё, что я смог выдавить себе под нос, но достаточно громко для того, чтобы он услышал.

Взглянув на Тайлера, он кивнул, как бы говоря: «Как тебе это нравится?», и покинул комнату, нисходя по коридору как раз в тот момент, как входил Кайл.

«Хотите, я ему устрою?» — спросил Тайлер, обрывая неловкое молчание на половине и заставив нас обоих смеяться.

Зашёл Кайл, и он выглядел плохо. Бледный, тощий, с понурой головой и чёлкой, прикрывающей глаза. Он словно потерял часть жизненной силы с тех пор, как я видел его в последний раз.

Мы сидели втроём и говорили. Кайл рассказал, как он подсел, балуясь с таблетками на вечеринке. Он рассказал мне о друге, который передознулся героином, потому что был под Фентанилом, и как это напугало его. Пока он рассказывал мне всё это, на моём животе были пластырей Фентанила в четыре раза больше прописанной нормы.

Кайл заплакал. Он был напуган, и я не винил его.

«Я не могу рассказать своему отцу, — умолял он, — Я не могу».

«Чувак, — сказал я ему, — Тебе придётся».

«Я не могу, нет, нет, б**, я не смогу этого сделать». Затем он затих на некоторое время, показавшееся бесконечностью, потому что глубоко внутри я знал, что за этим последует.

«Вы можете рассказать ему за меня?»

«Я?»

«Пожалуйста, мистер Смит, расскажете ему вместо меня?»

«Джейсон, присаживайся», — сказал Роберт, который, казалось, был искренне счастлив видеть меня. До этого я видел его всего два или три раза в жизни на собраниях сотрудников, так что мы не были близки, но было очевидно, что я нравился ему как учитель. Я терпеть не мог приходить сюда, в районный отдел. Всё внутри было новым, его персонал хорошо оплачивался, а местные компьютеры однажды унаследуем мы, учителя, как только новое поколение электроники будет представлено для бюрократического потребления.

«Роберт, твой сын подсел на героин».

«Привет, Роберт, спасибо, что так быстро нашёл время поговорить».

«Да не проблема. Ты ведь не покидаешь нас?» — шутливо сказал он.

«Нет, не думаю. Слушай, Роберт, надо поговорить насчёт Кайла», — сказал я, неудобно усаживаясь в своём кресле. Садясь, Роберт бросил обеспокоенный взгляд.

«Всё в порядке?»

«Я не уверен, что это лучший способ сказать это, потому что я не уверен, есть ли вообще верный способ сказать подобное, так что я просто скажу: Роберт, твой сын подсел на героин».

Он взглянул на меня, с лицом, не дающим ни малейшей подсказки, о чём он думает.

«Он ещё не начал колоться, — продолжил я, — что хорошо».

«Колоться?»

«Эээ… Делать инъекции. Внутривенно. С иглой. И ложкой. В настоящий момент он просто курит его, что означает, что мы успели вовремя, потому что будет далеко не так уж сложно соскочить», — я объяснял, не желая того, демонстрируя слишком обширные познания о предмете.

Ирония заключалась в том, что мне самому пришлось употребить перед тем, как рассказывать ему, что у его сына были проблемы с наркотиками.

Роберт посмотрел глубокомысленно вдаль, пока я желал быть где угодно на Земле, но только не в этом кресле в этот момент.

Наконец, Роберт заговорил. «Ладно… Это плохо… Это ведь плохо, так?»

Пока моё лицо выражало: «Ты че, б**дь, всерьёз задаёшь мне такой вопрос», мой рот, к счастью, молчал.

«Даааа…» — сказал я, как будто говоря с маленьким ребёнком. «Да, Роберт, это плохо. Героин — это плохо», — говорил я, полусмущённо полувластно, но — не желая того — снисходительно.

Ирония заключалась в том, что мне самому пришлось употребить перед тем, как рассказывать ему, что у его сына были проблемы с наркотиками.

«Так что нам делать?» — спросил он.

«Ты меня спрашиваешь?» — выпалил я в ответ.

«Да. Да, — сказал он, начиная злиться, — Я задаю этот вопрос тебе. Что нам делать?»

«Послушай, Роберт, у меня нет детей, так что я не собираюсь даже делать вид, что я обладаю достаточным опытом, чтобы давать родительский совет. Но, судя по моему опыту, Кайл нуждается в профессиональной помощи».

«Можешь поговорить с его мамой?» — спросил он решительно.

«Что-о? Я? Ты хочешь, чтобы я поговорил с его мамой?»

«Да. Да. Я собираюсь сделать его матери звонок, — сказал он, — Вот, что мы сделаем. Она позвонит тебе. Пожалуйста, убедись, что телефон включен». И с этого момента его поведение изменилось, и он начал наводить порядок на столе, полностью игнорируя меня. Он перекладывал бумаги, которые не нуждались в перекладывании, и брал ручки, которые не надо было брать. Затем он взглянул на меня, кивая, как бы говоря: «На этом всё. Ты свободен».

Вставая с неудобного офисного кресла, я прошёл к двери.

«Джейсон, — спросила секретарша, улыбнувшись, как только я вышел из двери, — идёшь на футбол в пятницу?»

Я был обезмолвлен.

Не говоря ни слова, я вышел из офиса, сел в машину и поехал прямо домой с болью в животе.

Судя по рёву толпы, футбольная команда моей школы только что выиграла матч. Я не участвовал. Эта неделя эмоционально меня опустошила, и оставила в конце кучу непроверенных домашних заданий, так что в пятницу вечером я засел в классе со своей музыкой и кучей бумаг для чтения.

Двое парней играли в футбольном матче этим вечером.

Майк раскрылся на моем уроке этим вечером. Некоторые студенты похихикали над новостями, классическая реакция на неловкую ситуацию, которую я смог пресечь простым взглядом в их сторону. Что касается большинства, я был искренне удивлён тем, как уважительно дети отнеслись к ситуации. Они были гораздо толерантнее, чем их родители, с которыми я вынужден был сидеть дважды в году на дне открытых дверей. Реакция студентов дала мне слабую надежду на наше будущее.

Родители Кайла звонили на неделе, но я отключил телефон. Я хотел послать исходящее голосовое сообщение, говорившее «Я НИ**Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО ВАМ ДЕЛАТЬ С ВАШИМ СЫНОМ», но передумал. Роберт с женой внезапно решили, что лучшим курсом действий будет справиться со всем внутри семьи. Конечно, виноватым в результате оказался я. Когда бы я не видел Роберта на собраниях персонала, он был холоден и официален, как-будто не хотел иметь дел с человеком, знающим его семейный секрет.

К счастью для него, я был очень хорош в хранении секретов.

Что касается Ванессы, она изменила свою историю после разговора с Кэти и остальными из школьного руководства. Я не знаю, что было сказано, как было сказано, и кто это говорил — всё, что я знаю, так это то, что заместитель директора с пластиковой улыбкой зашёл в мой класс, гордый собой из-за чего-то, известного только ему, сказать, что всё это было выдумкой и парни оправданы. Вызывали полицию, брали показания, и всё, к их удовлетворению, было проверено. Каким-то образом всё вернулось к тому, как оно и было раньше. Двое парней играли в футбольном матче этим вечером.

И, наконец, конечно, был я. Из-за всей этой недели я заболел. Физически я болел животом, просыпаясь каждое утро и блюя, как беременный. И, предполагаю, в некотором смысле, я и был. Все эти секреты помещались рядом с моими собственными секретами, сидя на дне моего живота, гноясь, подгрызая мою психику, вторгаясь в мысли, которые ничего не могли поделать с фиаско.

«У нас не будет с этим проблем, правда?»

Согласно общественному мнению, я был сумасшедшим из-за того, что хотел заглушить это чувство. Я был тем, у кого проблемы. Я был тем, кто нуждается в помощи. Это мне нужен был профессиональный уход, я действовал прямо противоположно социально принятой морали и этике, я был е**нутым.

Я.

Правда заключалась в том, что я загонял множество наркотиков в своё тело потому, что я не хотел быть больным, и я не знал, как быть с обществом, чьи секреты каким-то образом были более приемлемыми, чем мои собственные.

Они были в своём уме. Я был сумасшедшим.

Я был настолько сумасшедшим, что дети приходили ко мне со своими проблемами. Задумавшись в тот день, который, должно быть, стал переломным моментом в моём решении перестать преподавать в старших классах, и стал первым днём моего двухлетнего погружения в депрессию и ещё более глубокую зависимость, я кое-что понял. Подобное притягивается к подобному. Две разбитые души найдут и вцепятся друг в друга насмерть. Я не был уверен, они ли приставали ко мне, или, наоборот, мы находили друг друга. Это могло быть проявлением судьбы или же просто неудачей. Но мы находили друг друга.

Только я начал оценивать ещё одно эссе по «Политическому круговороту» Макиавелли, как услышал, что двое идут по моему коридору. Когда дверь открылась, я увидел лицо Сэма, учителя, который отчитал меня ранее на этой неделе. Позади него был мой директор, Стивен, с внушительной фигурой под два метра, господствующее присутствие которого я замечал довольно редко, поскольку он делегировал большую часть грязной работы своим заместителям.

«Привет, Джейсон, есть минута?» — спросил Стивен. Понимая, что у меня не такой уж большой выбор, я жестами предложил им сесть за две студенческие парты. Стивен выглядел комично, пытаясь влезть за маленькую парту, но он справился.

«Джейсон, мы заметили, ты не пришёл на игру. Всё в порядке?» — сказал Стивен, глядя на меня.

«Да, меня просто дико завалило делами, и мне нужно было сделать работу», — объяснил я.

«Я слышал, неделька у тебя выдалась занятная», — сказал Стивен, тяжело глядя.

«Да, немного сумасшедшая».

«Ну, — сказал Сэм, врываясь в разговор, — такова жизнь учителя».

Я бросил Сэму снисходительную улыбку, говорившую: «Ага, в курсе» и «Иди на**й» одновременно. Мои губы были сжаты, а глаза бегали вперед-назад между их взглядами, оставляя в воздухе напряжение, которому было не место в классной комнате. Наконец, Стивен поднял тему, висевшую у всех на языке:

«У нас не будет проблем с этим, правда?», — спросил он, оставляя «это» неопределённым, как мне кажется, для того, чтобы иметь возможность всё отрицать.

Секрет о хранении секретов.

«Я не знаю, о чём вы», — ответил я, слегка напуганный и слегка раздражённый. Я искренне хотел погрузиться обратно в Макиавелли, в нечто менее зловещее.

«Слушайте, ребята, я просто хочу преподавать. И всё».

Стивен улыбнулся и взглянул на Сэма, который утвердительно кивнул.

Встав, оба двинулись к выходу. Оглянувшись, Стивен сказал: «Ты пропустил хорошую игру».

Я кивнул и поднял брови, оказавшись в ловушке игры иного рода. «Ага, — сказал я, глотая слова, — Звуки доносились именно такие».

«Знаешь, Джейсон», — сказал Стивен, повернувшись ко мне спиной, стоя на том же месте, где Ванесса рыдала из-за изнасилования. «Тебе правда стоит посещать игры».

«Это важно, — объяснял он, — Так ученики понимают, что ты на их стороне».

И с этими словами они вдвоём ушли в ночь, в толпу, всё ещё жившую своей жизнью из-за только что закончившейся игры, в конце концов, оставив меня одного с моей музыкой и моими наркотиками.

**Не отрывок из мемуаров**

Мемуары Джейсона «Горький привкус смерти» выходят 6 июля, предзаказы доступны уже сейчас. Закажите себе экземпляр сегодня!

Джейсон Смит — выпускник калифорнийского университета в Дэвисе, чьи работы широко публиковались как в онлайн, так и в печатных СМИ. Его разносторонний стиль включает в себя личные эссе, журналистские расследования, заметки о собственных путешествиях и личном опыте.

Связаться с автором этой истории можно здесь.

Эта история выпущена в партнёрстве с TheRealEdition.com

Зайдите на Medium и рекомендуйте эту историю.