Для людей, которые имеют привычку и, прежде всего, возможность просыпаться поздно, любой солнечный свет будет мрачным, любая народная активность будет унылой и какой угодно случай может превратиться в говно. Кто рано встает — тот хотя бы немного чувствует себя живым. Сегодня это не обо мне и моем стакане.

Я шел по давно привычному маршруту, переступая через истоптанные листья которые никто убирать не будет. Почему переступал не знаю. Почему, когда под вами ногами узористая брусчатка, вы изобретаете какой-то странный алгоритм шагов? Убирать же листья не будут по убеждениям, как я понял. По каким — не знаю.

В такой день, когда он для тебя утро, ты не особенно можешь рассмотреть людей. Прежде всего, потому что не хочешь, а уже потом от того что твои глаза не привыкли к яркому свету и вокруг тебя двигаются непропорциональные силуэты. Единственное идеальное в этих силуэтах — бабушки. Их тело и вкус к одежде имеет какой-то потрясающе однотипный алгоритм деградации, который преобладает буквально в каждой.

Улицы эти совершенно не “хайвейные” и потому приходится тратить свою оперативную память на преодоление вечных препятствий из безликих пассажиров маршруток, которые готовы буравчиком вкрутиться в большой нарост из себе подобных внутри пузатого, потрепанного как старая проститутка автобуса. Там же и бакалейные коробки, которые, судя по их виду, меняются только когда рвутся. На своем мотоцикле ненависти я несусь по этой встречной и все будет в порядке. Я уже сто раз так делал и еще ни разу никого не задел. Ну разве что какому-то из этих бакалейщиков пришло в голову сделать очень большую пирамиду из апельсинов, для того чтобы придать объектам своей торговли потрясающий его целевую аудиторию покупательский вид. Я мог бы даже подскользнуться и громогласно упасть. Так, чтобы вокруг меня скопились сочувствующие и я разглядел бы хотя бы то лицо, которое нагнулось чекнуть мое состояние, но маркетинговая стратегия бакалейщика была привычной, потому падение отменяется.

Не бывает людей которые полностью бросают курить, если они когда-то имели серьезную страсть к сигаретам. Они уже навсегда другие. Они выходят за чаем, сладостями или какими-нибудь заманушечками приблизительно так же, как они когда-то выходили за сигаретами. Они вечно их будут преследовать, они будут в их сердце, в кулоне или вдохновенной совместной фоточке на телефоне. Эти люди годами будут иметь повышенный аппетит и стараться постоянно что-то есть. Так же безудержно, как они беспричинно курили одну за одной.

Вот я безудержно дохожу до места, где женщина со злым лицом (default) вечно варганит какой-то дикий вуншпунш, изредка отвлекаясь на то чтобы сделать мне чай. Я ничего не знаю о ней за пределами своего внимания, но мне кажется что она барыжит куклами вуду и ненавистью в ампулах. И только когда свет моего заспанного лица касается ее продавщических ладоней, она может сделать что-нибудь простое, нечто по настоящему безобидное и может быть даже для кого-то полезное. Для меня, к примеру. Я расплатился за услугу тремя украинскими динарами и решил осмотреться. Она сделала на редкость теплый чай, будто бы подгоняя меня покинуть ее поле зрения, чтобы она смогла дальше излучать заботливую ненависть по всему полю ее зрения из ее уютного вагончика.

Я вот допиваю чай до конца, к примеру. Я говорю об этом потому, что у меня есть друг, который на моем веку еще ни разу не допил чай до конца. Я всегда допиваю чай до конца.

Я допиваю чай до конца и чувствую резкое головокружение. У меня дико жжет в районе нижней губы и носа, я не могу понять что происходит. Ясно только одно, мои руки свободны, но стакан остался там же. В дичайшем бреду я пытаюсь прикоснуться к нему, но ощущаю боль. Я чувствую как этот стакан болит, будто бы какой-то злокачественный нарост на моем лице. От этого прикосновения я чувствую новую, еще более сильную волну головокружения которая не может меня оставить на ногах. Прости, парень, не положено.

Я лежу и смотрю на дорогу, останавливается какая-то машина. Это ко мне, кажется. Из нее выходят два невменяемых новороссийца, держатся друг за друга, говорят на новомодном новороссийском, давно забытом региональном. Берут меня под руки, я не могу ничего разобрать из того, что они толкуют. Они открывают багажник, говорят “Братан, постелено для тебя специально”. И действительно постелено! Телом ощущаю удобный матрац, подушку, еще и ноги могу вытянуть. Это конечно не спасает от боли, как и удобное стоматологическое кресло, но приятная мелочь. “Шо ж ты, Димон! Мог бы там, я не знаю, шо то по проще!” — доносится из салона. Я и не пытаюсь что-то понять, я сплю.

Временами ноябрь еще дает какое-то время погреться, совершив предупредительный выстрел прохладой в воздух. Я одет теплее, чем требует погода, что позволяет мне хоть весь день находиться на улице, так и не замерзнув. Таким я очнулся на лавочке любимого парка. Еще и в шапке, мама была бы мною довольна. В процессе эволюции мой мозг адаптировался к тому, чтобы не видеть нос, но прошло слишком мало времени для того чтобы не замечать стакан, потому я сразу понял что он еще часть меня. Я ничего не слышу, в моей голове плейлист из моего смартфона, но наушники я на себе не нащупал. Я встал и пошел искать людей.

Они говорили со мной вполне привычно. Я не слышал своего голоса, не слышал их ответов, но в их глазах я видел понимание. Значит все в порядке. Я протянул своему весьма дружелюбному собеседнику телефон и попросил позвонить моей женщине. Вместо этого он сфотографировал меня, что, как вы можете увидеть по фотографии, мне не очень-то по душе пришлось, ведь я его об этом не просил. Он вернул мне телефон, подмигнул и ушел. Не то чтобы я не хотел его остановить, просто мне было не до преследований. Так я скажу полиции. На самом же деле я заклевал этого подонка нахуй! Мой стакан теперь был мраморным и достаточно твердым, для того чтобы проломить кое-кому череп.

Я вернулся обратно к лавочке. Теперь она почему-то стояла в центре этого небольшого холма. Я слышал дикий гул вокруг, будто бы вот-вот начнется чей-то концерт. Я уже был готов к тому, что прямо сейчас на меня направят какой-то прожектор и мне нужно будет произнести пламенную речь, я даже начал ее готовить, но гул начал по тихоньку сходить на нет и уже через несколько минут я остался в полной тишине.

Было тепло. Было очень тепло и уютно. Самое время для того чтобы насупиться, занять угол лавочки и уснуть.

Я потерял сигнал из всех органов чувств, но никак не мог отделаться от мыслей. Что теперь делать? Смогу ли я теперь когда-нибудь улыбнуться продавщице уличного чая, взять его с собой и побеседовать с кем-нибудь из своих друзей или мне теперь придется навсегда остаться горгульей в клетке собственного дома с запечатанным этим ебучим стаканом ртом?