Судьба лошадиного навоза

Наверное, Ричард Нэш прав, и законы о копирайте когда-нибудь станут так же неактуальны, как это случилось с правилами уборки лошадиного навоза с городских улиц. Их, догадываюсь, никто не отменял. Просто на городских лицах не стало лошадей. И навоза. (Правда, осталась проблема собачьих какашек, но это другой разговор.)

Речь не о вымирании писателей, конечно, и даже не о «смерти Автора». Исчезнут — или радикально трансфомируются — отношения, которые с авторством связаны. Во всяком случае, исчезнет концепция, на которой законы об авторском праве базировались сотню лет, — интеллектуальная собственность.

Интеллектуальная собственность, как это ни странно, существовала далеко не всегда. Да и появилась значительно позднее, чем авторского права, copyright. Если верить Wikipedia, в качестве самостоятельного понятия интеллектуальная собственность появилось не раньше первой половины XVIII века, причём исключительно в критическом ключе. А концепция интеллектуальной собственности как чего-то, аналогичного собственности традиционной, распространяющейся на материальный мир, сформировалось уже после принятия Бернской конвенции об авторском праве, закрепившей международный статус охраны моральных и имущественных прав авторов.

Моральные (неимущественные) права автора на признание авторства («это я написал!»), на выбор имени («назову себя Гантенбайн!»), на обнародование («слушайте все, огого, эгегей!»), на защиту репутации («редактировать? нееет! только так, как я написал!») представляются абсолютными и естественными в смысле происхождения: писал? писал! я писал? а то ж! Вот произведение, и его кто-то создал, — автор. А раз он его создал, значит может делать с ним всё, что заблагорассудится: захочет — опубликует, не захочет — в стол положит или в печку засунет, или найдёт, кто купит, и продаст. И, поскольку текст — его, то и власть автора над этим текстом может быть ограничена только продажей.

Текст как стул. Порождение головы и рук. Только лучше — на нём всегда написано, чей этот стул, то есть текст. И этот стул нельзя переделать, перекрасить, сделать обивку. Впрочем, он и не испортится, в отличие от стула. Разве что — попадёт на чердак библиотеки и общественной памяти. И, конечно, его так же можно продать. Точнее, разрешить продавать точные копии стула. Прямо таки капитал, иллюзия самовоспроизводящейся стоимости. Ну, чем не золотая меленка, апофеоз товарного фетишизма? Как писал Маркс,

«здесь продукты человеческого мозга представляются самостоятельными существами, одарёнными собственной жизнью, стоящими в определённых отношениях с людьми и друг с другом».

Интеллектуальная собственность — объективация результата умственного труда в товаре как вещи, которой можно распоряжаться как материальной собственностью. Так, в частности, и работает товарный фетишизм, превращающий всё, что имеет отношение к производству и продаже в капиталистическом обществе, в вещь. Даже если это не вещь, а произведение, не идентичное ни книге, в которой оно опубликовано, ни киноплёнке, на которой оно запечатлено, ни файлу, в котором записан радиоспектакль.

Сформировавшись к концу XIX века, идея интеллектуальной собственности развивалась уже по своим законам, независимо от социальных отношений, возникающих в связи и по поводу творческого производства. Если произведение — это интеллектуальная собственность, а интеллектуальная собственность — это собственность, пусть и интеллектуальная, то любое отклонение от её традиционного использования является, разумеется, кражей. Если речь о собственности, то и, к примеру, любое усиление её охраны — ограничение свободного использования, продление сроков охраны, усиление наказания, в том числе за обход дискомфортных механизмов ограничения, и пр. — практически очевидное благо.

Кстати, об усилении охраны, этом лейтмотиве государственного регулирования экономики творческой деятельности последнего полувека. Неслучайно, что именно усиление охраны представляется законодателям наиболее естественным. Одно из кардинальных отличий материальной собственности от интеллектуальной — в причинах и характере ограничений использования, им присущим. Материальная вещь уже физически ограничена в пространстве и во времени: её не может быть две одновременно, присутствие её в одном месте исключает её присутствие в другом месте; вещь может быть уничтожена, после чего не может быть воспроизведена. Интеллектуальная собственность от природы (природы, впрочем, в ней нет, одна культура) лишена этих ограничений: произведение может быть одновременно в миллионе голов и, с учетом нынешнего развития науки и техники, нужно специально постараться, чтобы уничтожить его без остатка. Отсюда естественным кажется улучшение интеллектуальной собственности через приближение её к собственности материальной, то есть окружение её всё большими ограничениями физического использования её материальных воплощений.

Интеллектуальная собственность, однако, по сравнению с материальной и так является ограниченной именно как собственность. Интеллектуальная собственность ограничена временем, в течение которого она таковой вообще считается и охраняется законами и государством. Она ограничена более или менее очевидными изъятиями из режима охраны для добросовестного использования (типа цитирования в научных целях) или использования в личных целях.

Помимо этих ограничений, гарантированных законом и государством, есть и техническое ограничение (очень хочется назвать их естественными, хотя они, конечно, искусственные), касающиеся прав интеллектуальной собственности на распространение контента в электронном виде — это невозможность технически запретить копирование и распространение контента. Нет практически ни одного способа ограничить копирование, который бы не требовал тотального контроля за пользователем или полного изменения базовых протоколов интернета. Ни то, ни другое невозможно в реальном мире, хотя антиутопий на эту тему уже навалом.

Все эти ограничения происходят вовсе не от недостатка регулирования или слабости государственных институтов охраны. Они просто указывают на то, что исчерпаемая и неполноценная «собственность» собственностью быть и не может.

А чем может? Ограниченной и временной монополией на использование результатов творческого труда, которая должна стимулировать творчество на благо творца и общества. Примерно такой может быть формула общественного консенсуса — так полагают большинство авторов и пользователей созданного ими контента, независимо от законодательства и реальной практики.

Вместо того, чтобы заниматься совершенствованием системы охраны воображаемой собственности, имеет смысл разобраться с тем, какой конкретный смысл вкладывается творцами и обществом в каждый из переменных этой формулы: какие ограничения и в каком объеме может в действительности взять на себя общество, чтобы стимулировать творчество?

За точку отсчета можно, например, взять исследование американского социолога Джо Караганиса Copy Culture поведения пользователей контента в США и Германии. Результаты этого исследования этот общественный консенсус демонстрируют, что скачивание контента и личный (как онлайновый, так и оффлайновый) им обмен носят массовый характер. Более того, в целом они допустимы и одобряемы обществом. Что неудивительно — обмен информацией и вещами между близкими людьми всегда был и ещё долго останется частью системы социальных связей. Однако, если верить Караганису, общество не одобряет неавторизованного публичного распространения. Такая непоследовательность, впрочем, вполне объяснима различием побудительных мотивов: скачивание мотивируется прежде всего интересом (и лишь отчасти — соображениями экономии), а распространение — стремлением повысить символический (а иногда даже и реальный) капитал.

Любопытно, что общества одобряет такой механизм компенсации неавторизованного распространения контента и частного файлообмена для авторов как контентный налог или налог на интернет. Пользователь ведь и так платит за доступ к сети. Добавление некоторой суммы, которая могла бы пойти на счета авторов — а заодно гарантировать от государственного преследования неавторизованной дистрибуции и восполнить нарушенный моральный баланс, — большинству опрошенных в ходе исследования Караганиса не кажется чрезмерным. В сущности, громадная часть пользователей и так уже платит за потоковые интернет-сервисы с неограниченным доступом к большим библиотекам контента.

Пекущемся о балансе интересов всех сторон законодателям явно стоит вернуться к идее глобальной лицензии, которая в 2005 году чуть не стала законом во Франции: платишь несколько евро в месяц и качаешь, сколько хочешь. Любопытно, что даже тогда в пользу принятия закона высказались несколько сотен тысяч авторов, по преимуществу — независимых музыкантов. Но лобби правоторговцев, в то время ещё не желавших отказываться от продажи CD, оказалось сильнее. Может быть, к этой идее стоит вернуться? Лошади же не вымерли от недостатка эксплуатации в качестве транспортного средства?